Страшные истории про тюрьму

Содержание

Очень печальная история про тюрьму (внимание, неприятные физиологические подробности): may_antiwar

Может, такие истории не надо рассказывать, но мне кажется, скорей, надо, просто чтоб отдавать себе отчет, что тюрьма – это не только бодрые улыбающиеся наши несгибаемые политзаключенные, играющие в сокамерниками в шахматы и монопольку. Есть другое, страшное, никто от него не застрахован.
А вот такая история: одни родители спрашивают нас – а почему наш сын сидит в следственном изоляторе в камере с “опущенными”, и что после этого с ним на зоне будет? Примите меры.
И приходим мы в допросную, и сидим там, и приводят к нам в череде других заключенных этого парня. Я, бессменная напарница моя Лидия Борисовна Дубикова, офицер, нас сопровождающий. Парень выглядит не ахти, хилый весьма, вид зачморенный, взгляд погасший, говорит бессвязно довольно. За двадцать ему годочков. Студент, на последнем курсе учился. Попал в СИЗО. Я потом скажу, за что. Пока пытаюсь понять проблему.
В общем, сначала в камере всё было нормально. Смотрящий русский был, жить можно было. Потом русскому изменили меру пресечения, и смотрящим по камере стал армянин. Стало хуже. И еще был один грузин… нездоровый интерес, в общем, проявляли. А однажды… однажды смотрел эротический канал…
Я говорю: спокойно. Офицера спрашиваю: что еще в СИЗО за эротический канал? Он: да нет ничего такого, может, по нормальному каналу передача шла эротическая… Ну ОК, говорю, к каналу мы еще вернемся, а в чем нездоровый интерес был? Ну, – парень отвечает, – дежурить нас за всех заставляли, в камере убираться за всех. Можно же по очереди убираться, или всем вместе, по-разному можно, но они не хотели…
Офицер взрывается: а почему ты сразу, когда это началось, сотрудникам не сказал? Ты же заезжал сюда в СИЗО, с тобой разговаривали оперативные сотрудники, объясняли, что к чему, ты продольному почему сразу не сказал? Тьфу!
Парень сидит, понурясь. Ну, типа жаловаться как-то нехорошо… Потом вспоминает: да и не нужен был мне их мобильный телефон, так я пару раз позвонил – они мне сказали, что я им теперь денег должен, заставляли меня домой звонить, деньги у родителей выпрашивать. Я не хотел. Они настаивали. Я им всякие истории рассказывал… выдумывал…
Я говорю: какие истории? Молчит.
Говорю: ладно. Переходим к эротическому каналу. Что произошло?
Ну так был в тот вечер включен эротический канал. Да я вообще его и не смотрел, но они стали меня подначивать, шуточки всякие… И, в общем, спрашивают – а ты вот, например, касался ли губами гениталий женщины? Я говорю: нет, я вообще не хочу с вами об этом говорить, а они опять спрашивают. Спрашивают и спрашивают. И так они приставали, что я, в общем, сказал – да, отстаньте только. Они говорят: да ну? И долго? Я говорю: ну секунд пять… или десять.
Они тогда сначала говорят: ну, это недолго, ничего страшного. А потом…
Я говорю: блин, но ты же знал, что этого нельзя говорить! Знал?
Офицер орет: но ты же знал, что этого нельзя говорить! Знал?
Парень говорит: ну знал… Я говорю: они тебя били, чтоб ты это сказал? Говорит: нет… просто как-то вот шуточками своими… ну, я сказал… думал, отстанут…
Что потом произошло, он уже совсем не может или не хочет говорить. Я спрашиваю: сексуальное насилие к тебе применили? Он говорит: нет. (Фиг знает, что там было на самом деле, даже знать не хочу). В общем, они сказали, что в тюрьме так принято, что раз делал это с бабой – сможешь и с мужиком, избили его и из камеры выломили. Типа всё, досвидос.
Перевели его в другую камеру. Там смотрящий нормальный был, они парня пожалели, сказали, что это по беспределу вообще, как с ним поступили, типа сиди спокойно. Он было расслабился. Так нет, потом говорят: извини, но смотрящий по СИЗО прислал, чтоб не в одну пацанскую камеру тебя не пускали больше. Короче, выломили его и из этой камеры.
Ну вот и перевела его администрация в ту камеру, где он сейчас. Необычная камера, через нее и дорога не проходит, очень камера непрестижная. И слава за ним в колонию пойдет дурная. Я говорю, Лидия Борисовна говорит, офицер говорит: следи за своим языком! Это твой главный враг! Ты хоть в этой камере всю эту историю не рассказывал? Он говорит: нет, я больше никому ничего не расскажу! Ох. Ладно, иди. Держись.
Уходит. Я говорю: ну и чего?
Офицер говорит: что можем, делаем. Контроль за ним особый. И на сборке, если выезжает куда, следим, чтоб с представителями уголовной субкультуры не пересекся. И в машине в стакане сидит. Как можем, смотрим за ним. А на зону вряд ли про него весточку кинут: кому он вообще нужен?..
Мы с Лидией Борисовной говорим: да ладно… мы ж взрослые люди, весточка-то полетит…
Ну, тогда, – говорит офицер, – остается единственный вариант. Если дадут меньше пяти лет, да если нарушений режима не будет, да если будет место, на хозотряде оставим его. Так безопасней. Ну а если больше пяти дадут – тогда увы. Но это уж суд решит… Конечно, не хотелось бы парню судьбу калечить. Вот как-то так… может, получится.
А, и я обещала рассказать, за что студента в СИЗО посадили. За гашиш. Вот не за героин, не за крокодил – за гашиш. Вышел он как-то из подъезда с дозочкой, а тут менты-винты. Пишут распространение. Вроде, его товарищ на это дело подсадил: у парня после травмы сильно голова временами болела, а гашиш типа эту боль снимал. Ну так, изредка, не то, чтоб часто. А он признал распространение. Наговорил на себя. Я спрашиваю: зачем? Он говорит: следователь обещал отпустить, поверил следователю…
У меня каких-то особых комментариев к этой истории нет. Ну да, гашиш. Ну да, парень не боец. Ну да, даже пожаловаться моральных сил не хватило – объяснили ему “товарищи”, что это западло. Но чтоб за этот фигов гашиш сломать человеку жизнь… ну че, бывает.

Криминальные, тюремные истории: за что могут убить?

« Я крыса, бейте меня». Удары по зэку были частые, так как у изнеможденного и ослабевшего от избиения бедолаги не хватало сил кричать, но его заставляли крикнуть ударами палок, и он отчаянно старался выкрикнуть: «Я крыса, бейте меня».
Когда его затолкали в барак, мне уже стало известно, за что так страдает этот заключенный. Он украл пачку сигарет. Возможно, такая жестокость не была бы к нему предпринята, но он постоянно воровал и постоянно попадался. Он обычный клептоман, а у зэков, как и мусоров нет «скачухи» для таких людей. Эти люди, воруя в очередной раз, думают, возможно, в этот раз фартанет, он просто получает «кайф», когда украденное на короткое время оказывается в его руках. Но распорядиться украденным ему не удается. Шли всегда к нему, находили украденные вещи, кстати, много зэков его прощали, не поднимали шума. Но есть ведь «правильные», кровожадность которых, заставляла их бежать к «людям» в общий дом и «поднимать базар».
«Крысу» водят по баракам, где каждый порядочный или желающий может его бить сколько угодно. В ход могут идти палки, табуретки и т. д. все за исключением ног. Ногами бить не канает. Желающих размяться зэков, всегда находится большое количество, некоторые ходят за ним в каждый барак, наслаждаясь зрелищем, другие участвуют в садистском развлечении.
После таких избиений зэки долго не встают с нары, могут пролежать месяц. Вот и этот бедолага, в очередной раз отлежавшись, пошел в баню, где «прихватил» чью-то «мыломойку» — барсетка, где все банные принадлежности: мыло, мочалка, паста и пр. Конечно, его в очередной раз пытались побоями отучить от воровства, но толком не оклемавшись, он уже не смог выдержать адова круга, его сердце остановилось на третьем бараке.

Истории заключенных колонии строгого режима (9 фото) » Триникси

Этот пост познакомит вас с историями двух обывателей исправительной колонии строгого режима №2, расположенной в городе Возжаевка, Амурской области. Оба они раскаиваются в содеянном и верят в то, что на свободу они выйдут уже совершенно другими людьми.
Артем, 28 лет (в местах лишения свободы провел 4 года)
— Я на эту скользкую дорожку ступил с детства. Хулиганом был. Всегда манила улица, все эти «стрелки», разборки, воровская романтика… Затягивает. Но когда уже завяз в этом — выбраться трудно. Не отпускают старые связи. Представьте, вот есть компания пацанов — они вместе промышляют, что-то воруют, и тут один откалывается… Непорядок. Как в стае волков начинается травля отбившегося ото всех. Сразу начинают «крепить». Но все-таки выбраться можно. На что у нас есть правоохранительные органы (улыбается)?
В первый раз я сел за воровство. Крал, крал, крал. Обносил квартиры, гаражи, на мероприятиях каких-то случалось заработать таким образом.
В квартиры я в основном попадал, вскрывая двери. Реже — через форточку. В день случалось по три-четыре кражи. То есть утром, в обед и вечером. А когда ночью кого-то дома не было — и ночью тоже. Но чаще всего, все происходило среди белого дня. Люди расходятся на работу, выбираешь квартиру, звонишь в дверь — если никто не открывает, то берешь монтировку и дело за малым. Вскрыл дверь, взял что хочешь и ушел.
Люди не любят вмешивается. Верите или нет, я среди бела дня спускал подельнику на веревке телевизор со второго этажа, выбрасывал огромный ковер, скидывал вещи. И хоть бы кто обратил на это внимание! Больше шансов попасться ночью, чем днем — шума больше.
Был такой случай. У нас на районе один нерусский снимал квартиру — это было у него что-то типа перевалочной базы, он с дамами туда отдыхать ходил от жены. Ездил на джипе, крутой такой. И вот, мы с друзьями подкараулили, когда он уедет, и залезли к нему в квартиру на четвертый этаж по балкону. Спустились с крыши. Вот там я разгулялся: если честно, просто всю хату вынесли… На нас он так и не заявил. Только собрал во дворе митинг из своих нерусских друзей, что-то решали они. А я спокойно стоял на соседнем балконе и пил вино, которое вытащил из его же дома. Нет, их я не боялся. Это они должны были бояться меня. У нас на районе все живут дружно — случись что, они б даже за его пределы не выехали бы. Не помогли бы и пистолеты.
Он знал, что это именно мы с друзьями вскрыли его квартиру. Да все знали. По хатам только мы орудовали по всем близлежащим районам, могли и в ближние села заглянуть.
Кражи приносили нормальный доход. Иногда до 30 тысяч в день, но все равно раз на раз не приходится. Зашел как-то по наводке в одну хату — мне говорили, что деньги там сто пудов должны быть, тысяч триста. А у меня была такая привычка: я как в квартиру захожу, первым делом на кухню иду — трапезу принять. Похавать, выпить, если есть. Открываю холодильник, а в нем стоит одна кастрюля. В ней борщ. Думаю, ну его нафиг, этот борщ. Нашел завалявшиеся печеньки, попил чаю. И стал искать триста тысяч. Все вверх дном перевернул. Нет денег. Золото, конечно, собрал, телевизор прихватил. А потом оказалось, что деньги-то в борще лежали, в целлофан завернутые. Так мне потом рассказал человек, который навел. Отличный тайник — в супе уж точно никто искать не будет.
В основном люди прячут деньги в предсказуемых местах. Опытный вор, зайдя в помещение, почти сразу угадает, где может быть наличка. В шкатулках редко кладут большие деньги. Часто их прячут в ящиках с бельем. Особенно — с женским. Думают, туда заглядывать не станут. Между шкафом и стеной карманчик какой-нибудь сооружают. В коврах.
Один раз нашел прямо-таки гору денег под матрасом. Думаю, что там бугрится? А под матрасом лежат ровные стопочки денег. Я удивился даже — как хозяева бедные спят на этом пригорке? Тех денег мне хватило надолго (улыбается).
Люди иной раз сами на себя наводят воров. Рассказывают всем и каждому, что копят на отпуск или ремонт. Хвастаются чем-то. Бывает, подопьет человек и сболтнет лишнего. Всегда нужно следить за тем, что и кому говоришь.
Квартирными кражами я прожил с 2000 по 2007 год. Потом тоже воровал, но немного переключился, потому что бытовую технику уже сложно было реализовывать, не катило. Пошла новая тема: металлолом. В курсе, наверное — с поездов, груженных металлом, скидывать груз и сдавать его потом. Я на железную дорогу, как на работу ходил.
Поезда мы даже останавливали. Накидываешь «крокодильчики» на распределительную коробку, загорается красный свет, поезд начинает тормозить. Только успевай, скидывай металл. Умудрялись целый вагон или полвагона разгрузить.
Попался я на банальщине: забыл надеть перчатки, на отпечатках погорел. Всю дорогу помнил, что надо надеть. Водка все карты спутала, не нужно было пьяным на дело ходить.
Я когда на «Централе» сидел (Благовещенский СИЗО — прим. авт) пересмотрел свои взгляды на жизнь. Решил отказаться от криминала. Думаю, на фиг мне все это нужно? Когда первый срок получил, я еще, как говорится, на всех парусах пер с блатными по жизни. Все чин по чину: «общаки» (на воле это что-то типа кассы взаимопомощи для тех, кто оказался в местах не столь отдаленных — прим. авт), стрелки. Помогал всем, кому это было нужно. Но когда я попал на срок, и когда освободился — мне никто не помог. Подумал: да лучше я буду жить, как нормальный человек, работать. Узнавать что-то новое. Вот, в колонии научился на гармошке играть. За два месяца всего, хотя раньше ни на чем не играл.
Валерий, 27 лет (в местах лишения свободы провел 7 лет, сейчас осужден на 3 года)
— В первый раз я попал в тюрьму по 161 и 162 статьям УК РФ. Разбойник, грабитель, то бишь. Коммерсов бомбили. На лохотронах караулили мажоров: подождешь, пока он выиграет достаточно, и отводишь его на «поговорить». Вы понимаете о чем я.
Я сдался сам. Надоело. Меня подали в федеральный розыск. Даже скажу точно на сколько — на один год, два месяца и 17 дней. Побегал и решил: хватит! Раньше сядешь — раньше выйдешь. Но все это время я находился в родном городе, что только добавляло экстрима в мои бега. Однажды шли с матушкой по рынку — как раз купили линолеум, я его нес. А тут навстречу полиция. Конечно, я отшвырнул рулон и бросился бежать. Стыдно перед мамой.
Промежуток между первым и вторым сроком у меня всего… семь дней. Вышел на свободу я 31 декабря. Сразу поехал из Комсомольска, где сидел, домой в Белогорск. Никого не предупреждал, решил устроить сюрприз. И устроил. 1 января в 6:15 утра я заявился к брату, как снег на голову.
Я ехал домой уже пьяным. Особенного ощущения радости от освобождения я не помню. Но вот когда брата увидел и маму — на душе было очень радостно. Мама плакала, сам плакал. Можно сказать, что в первые дни по приезду я пытался жить нормально, даже в спортзал успел сходить пару раз. Но случилось так, что я выпил и потянуло на приключения.
Пьяным совершил попытку преступления — меня вовремя остановили прохожие. И только через сутки я осознал, что со мной случилось. Тогда уже сидел в КПЗ. Состояние было дикое: я понимал только одно, что нахожусь в Белогорске. Еще какие-либо подробности отсутствовали. На зону меня привела огненная вода, как любили говаривать индейцы — большинство преступлений творится в пьяном виде.
Семь лет я жил преступной жизнью. Приехав в Возжаевку, очень сильно пересмотрел взгляды на жизнь и теперь хочу взять все в свои руки. Честно, даже рад тому, что я попал сюда. Когда вышел из колонии в Комсомольске у меня не было никакой цели впереди. Жил даже не одним днем, а одной минутой. Настоящим — здесь и сейчас. Теперь начал строить хоть какие-то планы. Заимел желания.
«Дайте в юность обратный билет, я сполна заплачу за дорогу» — такую татуировку мне набили в Тахтамыгде в самом начале срока. Тату-перстень означает загубленную молодость: «В казенном доме юность загубил». Большая наколка на спине набивалась в течении трех ночей. Татуировка с коброй и мечом, обозначающая старый герб особого отдела НКВД, символизирует мечту детства — я всегда хотел служить в армии, но меня не взяли из-за судимостей. С детства у меня были условные сроки.
Конечно, бить наколки в колонии — это нелегально. У меня был свой художник, я его учил. Заметил в парне талант и решил его развить. Сначала он рисовал нам открытки, плакаты. Потом я его уже к своей коже подпустил. Но чувствую, что рановато это произошло. В идеале, нужно было вообще не подпускать!
Верю, что впереди светлое будущее — семья, дети, работа. Когда-то, в начале первого срока, у меня была девушка. А сейчас нет — представляешь, не успел встретить за семь дней воли (смеется). Найдем! Я не переживаю пока по этому поводу.
Профессий у меня валом, не пропаду. В колонии освоил множество специальностей, корочки есть: электромонтер, слесарь, столяр, плотник. Но все же планирую после выхода завести собственный бизнес. Столярный, заниматься деревом буду. Все возможности для этого есть. У моего отчима столярка своя — только я там нужен был. Было все для хорошей жизни: квартира, машина, мотоцикл. Только меня там сейчас опять нет…
Отсюда

Интересные факты и истории из жизни тюремного мира

Тюремный мир – это совершенно жизнь совершенно в другой плоскости со своими законами, правилами и особенностями.
Предлагаем подборку удивительных историй и фактов о тюремном мире и отдельных заключенных, многие из которых окажутся весьма занятными и интересными.
Один прыткий заключённый Исправительного центра города Балтимора завёл четыре интрижки с охранницами, в результате чего все они забеременели, и попутно заработал около 20 тысяч долларов на торговле контрабандой.
В Норвегии самые опасные преступники отправляются в тюрьму-остров, где они могут делать практически всё, что захотят. По сравнению с международными стандартами там необычайно мало охраны, но эта тюрьма имеет один из самых низких уровней рецидивов в мире.
В 1995 году Роберт Ли Брок из-за решётки подал в суд сам на себя за то, что сам себе позволил совершить преступление в состоянии алкогольного опьянения, что и привело его к заключению в тюрьму. Иск был отклонён.
Алькатрас был одной из очень немногих американских тюрем, оборудованных горячим душем. Это было сделано с целью отбить у заключённых охоту к побегу (предполагалось, что после горячего душа заключённые не захотят окунаться в холодные воды залива).
В Японии заключённых-смертников оповещают о времени казни лишь за несколько часов. Их семьи оповещаются только постфактум.
В некоторых частных тюрьмах подсчитали, что дешевле выходит предоставить заключённым телевизор, чем нанимать больше охранников.
Когда психолог Тимоти Лири в 1970 году отправился в тюрьму, ему пришлось пройти психологический тест, который использовался для распределения заключённых по разным видам работ. Так как он был автором этого теста, он подобрал ответы так, чтобы его распределили в наименее охраняемую часть тюрьмы, откуда он, в итоге, и сбежал.
Ронни Ли Гарднер (казнённый в 2010 году) однажды разбил стекло в комнате посещений, отключил свет и занялся любовью со своей посетительницей. Остальные заключённые подбадривали его и блокировали двери.
В Калифорнии один заключённый как-то умудрился пронести три кольца для скоросшивателя и две коробки скрепок для степлера в своём заднем проходе, после чего заработал прозвище «Офисный склад».
В 2010 году двое заключённых просто вышли из тюрьмы в Висконсине, используя поддельные записи об освобождении. Их поймали несколько дней спустя.
В гренландском городе Нууке некоторые заключённые хранят ключи от собственных камер. Им разрешается выходить из тюрьмы на работу или учёбу. Некоторые даже ходят на охоту!
В Государственной тюрьме Нью-Мексико охранники объявляют несговорчивых заключённых доносчиками, в результате чего другие заключённые оскорбляют и бьют их.
По некоторым данным, нацисты принуждали цыган пить только морскую воду. Цыгане так страдали от обезвоживания, что лизали свежевымытый пол, чтобы хоть немного восполнить недостаток воды.
Согласно книге рекордов Гиннеса, самый длительный срок в камере смертников отсидел японский боксёр Ивао Хакамаде. Он провёл 46 лет в ожидании казни, и был освобождён в 2014 году после проведения теста ДНК, который подтвердил его невиновность.
Мошенник Рональд Макинтош однажды сбежал из тюрьмы в Калифорнии, угнал вертолёт, и вернулся за своей подругой, которая отбывала срок в той же тюрьме. Вскорости их обоих опять взяли под стражу.
Певец Мерл Хаггард содержался в тюрьме Сан-Квентин, когда там проходило выступление Джонни Кэша. Это событие вдохновило его на то, чтобы перевернуть свою жизнь и использовать свой талант во благо.
Во время пожара в тюрьме Огайо в 1930 году охранники отказались выпустить заключённых из камер. Однако некоторые заключённые сумели одолеть охрану и начали освобождать своих товарищей по несчастью.
Техас больше не предлагает смертникам особое угощение. Они едят ту же пищу, что и все остальные.
Компания Bayer, знаменитая своим аспирином, покупала заключённых у нацистов для тестирования своих препаратов.
Джо Арриди считается одним из счастливейших заключённых, когда-либо содержавшихся в камере смертников. Он имел IQ 46 и играл с игрушечным поездом, который дал ему надзиратель. Когда в 1939 году его провели в газовую камеру, он занервничал на мгновение, но успокоился, когда надзиратель взял его за руку и подбодрил.
В Государственной тюрьме Индианы существует программа, в рамках которой заключённым позволяют держать кошек. Предполагается, что забота о животных поднимает им настроение и помогает встать на путь истинный.
Тайским заключённым могут уменьшить срок, если они будут принимать участие в боксёрских матчах против иностранцев.
Последним военнопленным, вернувшимся на родину после Второй мировой войны, стал венгерский солдат Андраш Тома, обнаруженный в 2000 году в русской психиатрической лечебнице.
Самым массовым побегом в истории считается случай, когда сотни японских военнопленных сбежали из австралийской тюрьмы. Японцы считали австралийцев слабаками, т.к. те содержали пленников в слишком мягких условиях.

Тюремные будни. Часть 10. Рассказы очевидцев | КРИМИНАЛЬНЫЕ АВТОРИТЕТЫ ВОРЫ В ЗАКОНЕ |

Ночь в КПЗ
Я был задержан без документов ретивыми омоновцами. Поневоле пришлось взглянуть на КПЗ и его обитателей как бы со стороны. Обитателей, собственно, было не много — всего один молодой взъерошенный человек, ужасно обрадовавшийся компании. К полуночи меня стал потихоньку мучить похмельный синдром, и именно с этого момента сосед приступил к длительному рассказу о случившемся с ним. Повествование не было похоже на исповедь или на попытку разобраться, выслушать какой-то совет, слова поддержки. Сумбурный поток слов; какой-то труп в ванной (женщина-собутыльница), неизвестным образом (?) очутившийся в квартире; зашел отлить (совмещенный санузел, увидел труп — все! посадят, ничего не докажешь). Делать нечего: позвонил приятелю; тот прибыл через час; помог расчленить труп (для удобства выноса, не более того). Выносили в полиэтиленовом мешке, в три часа ночи; на беду, сосед возвращался из кабака. Из мешка капала кровь — заметил, дурак. И получил разделочным ножом в солнечное сплетение. Но не умер, гад, а дополз до двери своей квартиры, поскреб слабеющими пальцами. Жена вызвала «скорую», милицию. «Нас с Васей задержали. Вальке с сердцем плохо было, факт! Она сама умерла. А мне что делать?»
«За соседа накатят тоже — будь здоров!» — подумал я. Слушать эту убийственную историю было тошно, невмоготу, как смотреть какой-нибудь захудало-халтурный фильм ужасов. Не было жаль ни Васю, ни соседа по камере. Не было жаль — в смысле законности предстоящего наказания. Что-то шевельнулось лишь тогда, когда представил их длинный «с Васей» путь: тюрьма и зона на долгиедолгие годы, несомненные косяки и попытки сократить или ослабить карательное действо. В соседе не было ни здоровья, ни «духа». Всю ночь он вращал языком, сотрясал спертый воздух КПЗ, усиливая мое похмелье и тягу к свободе. Наконец наступило утро, дежурный милиционер открыл дверь.
Я вежливо попрощался с сокамерником, добавив лишь одно: «Спокойней, земляк, спокойней». Но «земляк» уже вычеркнул меня из своей жизни, метнулся к двери и забормотал в лицо дежурному: «Выпускать-то будут скоро, а? Ну что, разобрались? Разобрались? Разобрались?»
«Разобрались, — толкнул его обратно в «хату» милиционер. — Сиди тихо, не галди…»
Он прошел в дежурку, получил обратно «отметенные» шмоном вещи: часы, шнурки, ремень и т.п., тут же при понятых обыскивали наркомана: какие-то пузырьки, шприц, нож-бабочка…
— Деньги у вас были? — спросил капитан у меня. — Там все записано.
А, точно, вот: 78 тысяч 500 рублей. Штраф 25 тысяч, можете здесь уплатить. Или в сберкассу — три остановки на троллейбусе.
— Да нет, я лучше здесь… да хрен с ней, с этой квитанцией…
— Положено, — строго ответствовал капитан, но бумажку спрятал, четвертак бросил в ящик стола и кивнул, разрешая покинуть «заведение».
— А за что штраф-то? — спросил я уже у двери.
— За это… за нахождение… в общественном месте.. в этом, как его?
Нетрезвом виде… Иди, иди…
— Прощайте.
Фан Фаныч
Эту историю я слышал раза три, причем от разных людей, но в главных деталях она совпадала один к одному, и даже имя главного героя везде было одно и тоже — Фан Фаныч. (Скорее всего, имя все-таки вымышлено, потому что по блатной «фене» «Фанфаныч» означает — представительный мужчина.) Не знаю, было ли это на самом деле, но все очень похоже на правду.
А если учесть, что на зоне случаются вещи абсолютно невероятные, то тем более можно поверить рассказчикам. История эта поучительная, и говорит она о том, как порою человек находчивый и остроумный может приобрести уважение среди заключенных. Вот краткий пересказ от первого лица.
На одну из фаланг Бамлага, где я шестерил у нарядчика, прибыл московский трамвай. Так, ничего особенного, трамвай как трамвай, обычный.
Раскидали их по баракам, вечером расписали по бригадам и объявили, кому завтра кайлом махать, кому с носилками крутиться. Утром рельс бухнул, всех на развод. Бригады построились и разошлись на работу. Моя задача пробежаться по баракам и доложить нарядчику, что к чему. Обежал — кроме больных и одного со вчерашнего московского трамвая, все на работе. Иду, докладываю нарядчику:
— В четвертом бараке один отказчик. Все остальные на работе.
— Кто такой? — аж побагровел нарядчик. — А ты, сука, куда смотрел?
Почему не выгнал? Лоб, что ли, здоровый? Или — козырный?
— Да нет, — говорю, — какой там лоб… Смотреть не на что. Глиста, но чудной больно. Требует, чтобы его к начальнику фаланги доставили. Без промедления, говорит…
— Ах ты, шнырь! Сейчас я ему дам начальника фаланги! Он у меня пожалеет, что его мать на свет родила! — Бросил свои бумаги и мне: — Пошли!
Заходим в четвертый, навстречу нам эта тощая мелюзга, ханурик. Не успел нарядчик хайло разинуть, а тот ему командным голосом:
— Вы нарядчик фаланги? Оч-чень хорошо, вовремя… Я уж хотел о вас вопрос ставить перед начальником. Вот что, любезный… Прошу обеспечить мне рабочее место, чертежную доску, ватман и прочие принадлежности. Еще расторопного мальца мне, для выполнения мелких технических работ!
Повернулся резко, палец ко лбу приставил, другая рука за спиной и пошел по проходу барака.
Много повидал за годы отсидки здоровенный нарядчик, но такого, чтобы его сразу, как быка за рога да в стойло, такого сроду не бывало. Обычно при виде нарядчика со сворой шестерок каждый зек норовит зашиться куда-нибудь, скрыться с глаз, да хоть сквозь землю провалиться. А тут нарядчику захотелось самому спрятаться. А тот, хмырь-то, развернулся в конце барака и опять на нас пошел. Брови сдвинул, сурово так:
— Вас о моем прибытии сюда, смею надеяться, уже проинформировали?
— Не-е… — промычал нарядчик.
— Тогда почему вы до сих пор тут стоите? Я вас спрашиваю! Идите и доложите: Фитилев Фан Фаныч прибыл! Там! — Фан Фаныч ткнул оттопыренным от кулачка большим пальцем за плечо и замолк.
Что означает это «там», быстро соображал нарядчик, но никак не мог сообразить.
— Там, — продолжал Фан Фаныч, — я занимался решением проблемы большой государственной важности. Мне дорога каждая минута, а потому прошу вас немедленно доложить обо мне.
И Фан Фаныч дружески потрепал растерявшегося нарядчика по плечу.
Через несколько минут, вытирая со лба испарину, нарядчик стоял перед начальником фаланги.
— Что там у тебя стряслось? — спросил «хозяин».
— Вчерашний трамвай чудного привез. Говорит, что он большой ученый и вас должны были поставить в известность о его прибытии.
Начальник призадумался. Он знал, что Берия понасажал в лагеря ученых с мировыми именами, чтобы те не отвлекались, пьянствуя, заводя шашни с чужими женами и интригуя друг против дружки, от решения больших государственных проблем. Те работали в обстановке большой секретности в «шарашке» и спецбюро. За хорошее обеспечение и уход за ними, за поддержку и помощь по решению задачи создания новых типов самолетов и вооружения начальники получали внеочередную звездочку. Все это несомненно начальник мигом прокрутил в голове. Может, и мне пофартит, наверняка прикинул он.
— Веди! — приказал «хозяин». — Поглядим, что за птица…
Через некоторое время дверь без стука распахнулась. Так входят в кабинет начальства только те, кто знает себе цену. Подойдя к привставшему из-за стола начальнику, Фан Фаныч протянул руку для приветствия и добродушно сказал:
— Да вы садитесь, Василь Василич, садитесь. — И с таинственной интонацией добавил: — Мы же с вами хорошо знаем, что в ногах правды нет.
Все это ошеломило и озадачило не только самого начальника, но и во второй раз нарядчика, который вошел следом и топтался возле дверей. Хозяин зоны привык к тому, что все его называют не иначе как — гражданин начальник. А этот запросто, по имени-отчеству. Откуда только имя узнал?
И что это за намек насчет какой-то правды в ногах? Кто не знает, что правда сидит, а не стоит? Что за всем этим кроется? И почему этот Фан Фаныч уселся без приглашения в мягкое кресло? Василь Васильевичу стало не по себе. А вдруг это никакой не ученый, а лагерный прохиндей.
Тем временем Фан Фаныч продолжал говорить. При этом он то кивал на телефон, то тыкал указательным пальцем куда-то вверх, то большим пальцем указывал за спину:
— Так вы позвоните начальнику всех лагерей железнодорожного строительства на Дальнем Востоке Френкелю Нафталию Ароновичу. Он в курсе. Можете от себя добавить, что я прибыл и благодаря вашей заботе приступаю к работе над проектом без промедления…
Фан Фаныч верно просчитывал ситуацию и знал наперед, что с фаланги Френкелю не дозвониться, да и начальник зоны не отважится беспокоить одного из высших гулаговских чинов, к тому же крутого по жизни, по такому пустяку.
— Позвольте поинтересоваться, — осторожно начал «хозяин», — над чем вы работаете?
Он сам поморщился от того, что обратился к зеку на «вы».
— Разглашать не имею права. Государственная тайна. — Фан Фаныч подумал и добавил, понизив голос: — Только вам, как непосредственному начальнику, вкратце, в двух словах, без подробностей и деталей. Многие ученые мира бились над проблемой осушения озера Байкал, затрудняющего сообщение Дальнего Востока с европейской частью. Великому Эйнштейну, лауреату Нобелевской премии, и то проблема не покорилась. Только я уже почти нашел ключ к реализации этого проекта. Все идеи и наброски расчетов тут.
— Он постучал себя по лбу пальцем.
— Сколько времени вам потребуется для решения этой проблемы? — спросил «хозяин».
Он прикидывал: «У него четвертак. Заломит сейчас лет двадцать. Тут ты гусь и всплывешь на чистую воду. Будь ты шарлатан, будь ты ученый, но я не дурак ждать столько лет».
— Поскольку все расчеты в основном готовы и находятся здесь, — Фан Фаныч снова постучал костяшками пальцев по своей стриженой голове, — то потребуется несколько месяцев. Может, три, может, четыре, ну максимум полгода…
Договорились быстро. «Хозяин» обеспечивает Фан Фанычу необходимые условия для доработки проекта, а тот через полгода сдает готовый проект, о чем «хозяин» самолично доложит наверх.
В тот же день «великий ученый» получил в свое распоряжение отгороженный угол в бараке, а уже на следующее утро там дымилась печка, сложенная для него персонально. Дабы мысли в голове не остужались. В последующие дни его «технический секретарь» то и дело бегал то за дровами, то с котелком на кухню, то к выгребной яме с парашей на одну персону.
Получив все необходимое, Фан Фаныч принялся за работу. Вскоре, получая двойную пайку, он поправился, нагулял жирок. На него с завистью приходили смотреть зеки, особенно с новых этапов. Несмотря на все отсрочки
и затяжки, пришло время сдавать проект. «Великий ученый и изобретатель» сумел настоять на том, чтобы защита и передача проекта состоялась в присутствии авторитетной комиссии, и она прибыла. Фан Фаныч появился в просторном кабинете «хозяина». Поздоровавшись с членами комиссии и назвав некоторых по имениотчеству, он небрежно кинул рулон ватмана на стол начальника.
— Прежде чем приступить к изложению моего открытия, — начал Фан Фаныч, — я хотел бы, с разрешения уважаемой комиссии, задать присутствую щим несколько вопросов, вводящих в курс дела.
Получив разрешение, он обратился к важному московскому чину:
— Скажите, много ли у нас в стране лагерей и колоний?
— Точная цифра — секрет государственной важности, — ответил чин, — но могу сказать однозначно. Много.
— А много ли в них содержится зеков?
— Много, очень много, — зашумели члены комиссии, которым не терпелось ознакомиться с величайшим открытием века.
— Поясню свою мысль вкратце, — продолжал Фан Фаныч, — потом у вас будет возможность ознакомиться с проектом в деталях, посмотреть чертежи, диаграммы, графики. Все пояснительные документы и расчеты в этой папке.
Итак. Члены комиссии знают, это не является ни для кого большим секретом, что в обход южной и северной частей Байкала нам приходится прокладывать железную дорогу. Это для страны обходится чрезвычайно дорого, к тому же растягиваются сроки пуска участков в эксплуатацию. Приходится разрабатывать огромное количество скального грунта. Поэтому я выбрал самый дешевый и самый оригинальный вариант прокладки железнодорожных путей по осушенному дну Байкала. В чем его основная суть? К Байкалу, как по южной, так и по северной железнодорожной ветке подвозим шестнадцать миллионов вагонов сухарей. Ссыпаем в озеро. Затем ссыпаем туда же семь миллионов вагонов сахарного песку. Как известно, вода в Байкале пресная.
Большой мешалкой все размешиваем. Тут у меня мешалка в деталях разработана. — Фан Фаныч кивнул на папку. — Свозим со всей страны зеков с ложками. Три дня — и Байкал сухой.
Конечно, члены комиссии давно уже поняли, что над ними издеваются самым наглым образом, и может быть, первым понял это сам «хозяин». Он сидел и скрипел зубами от ярости. Фан Фаныч оказался классным чернушником и отменным мошенником. У Фан Фаныча четвертак. Терять ему нечего. Он взял, вернее, украл у «хозяина» хороших полгода и прожил их как человек.
И при этом до конца срока заслужил уважение и авторитет у других зеков.

ОТ ТЮРЬМЫ ДА ОТ СУМЫ – Рассказы еще не старого капитана – Дикая Правда

Ехали мы минут пятнадцать. Я не успел прочесть на вывеске, что это было за отделение милиции. Меня завели в кабинет и когда туда же вошла женщина в милицейской форме, наручники расстегнули. Женщина сказала, чтобы я достал все из карманов плаща, который был на мне. Я так и сделал. При этом из одного из карманов я достал незнакомый мне предмет.
Это был дешевый бисерный кошелек, какие были модны в то время. Мне сказали открыть его и достать содержимое. Я открыл молнию и достал оттуда пачку нарезанной бумаги и две десятки. Тут же женщина взяла мою руку и стала ваткой, смоченной в чем-то, тереть пальцы. Ватка окрасилась в малиновый цвет. Ее тут же положили в полиэтиленовый пакетик. Потом она долго что-то писала и закончив, показала где я должен поставить свою подпись. Я был в полной прострации все это время и совершенно не понимая что делаю, выполнил и это. Вслед за мной протокол подписали и ребята, что привезли меня и еще какая-то женщина.
Потом были долгие часы в «обезьяннике» и вот мне снова надевают наручники и ведут на выход. Тут я понял где нахожусь. Это место было знакомо мне с детства… Из маленького отсека в милицейском УАЗике я видел, что меня везут в город. Минут через двадцать мы въехали куда-то и за нами закрылись большие металлические ворота.

В камере

Мы поднимались по трапам с решетками по сторонам, проходили через какие-то решетчатые двери и в конце-концов оказались в какой-то комнате, где меня полностью обыскали, забрали шнурки из ботинок, ремень и сняли погоны и знаки с формы… Затем: «Вперед, стоять, лицом к стене, направо, вперед, стоять…» Большая и тяжелая дверь с какими-то засовами и замками. Очень шумная и вообще, такого отвратительного и почти непереносимого лязга ключей, запоров я никогда не слыхал… Конечно же, я прекрасно понимаю, что это ощущение – плод моего шокированного сознания и все же …
Я вошел в камеру, дверь за мной захлопнулась и с тем же лязгом закрылась на замки. Потом все стихло. Камера представляла собой небольшое помещение, половина которого представляла собой как бы деревянную сцену, отполированную долгим использованием до блеска… Над этой сценой – нарами было небольшое зарешеченное окно с маленькой форточкой. С наружной стороны окно было закрыто «намордником», так что видно было только маленькую полоску неба. Но это я узнал только утром.
В одном углу камеры был ржаво-черный железный умывальник, а в другом стоял накрытый крышкой обычный двадцатилитровый эмалированный бачок, какие есть в каждом доме. Сознание отметило, что вот это и есть та самая параша… На стене – небольшая деревянная полка, на которой были алюминиевые кружки, миски и пара пачек сигарет «Прима».
На нарах лежал мужчина и внимательно разглядывал меня. Я поздоровался, машинально сказав «добрый вечер», чем вызвал усмешку у лежащего и реплику о том, что вряд ли этот вечер можно назвать добрым. Я согласился с этим, сказал как меня зовут и, положив куртку на нары, присел на уголок, с трудом пытаясь заставить работать свое сознание… Взгляд почему-то зафиксировался на стене. Это была серая, покрытая как бы пупырчатой штукатуркой поверхность. Совсем как на судне – пробковое изолирующее покрытие в некоторых помещениях… Первая мысль, пришедшая в голову, была о том, что если разбежаться и удариться головой об эту стену, то голову разбить не удастся…
– Ложись спать, утром подумаешь обо всем. Все равно сейчас ничего умного не придумаешь! – сказал Сергей, как он представился.
Я лег, пытаясь устроиться. Спать на плоской деревянной поверхности – не на перине. Я в то время не был еще таким как сейчас и улечься так, чтобы нигде не давило, было невозможно. Единственное, что я устроил хорошо – голову, так как у меня была куртка и я сложил ее вместо подушки. Постепенно мои мысли становились все более вязкими и простыми. Незаметно я погрузился в липкое забытье, во время которого приходилось часто менять положение тела, безуспешно пытаясь найти удобное положение. Среди ночи я очнулся. В камере стало очень холодно и я вынужден был лишиться подушки, накрывшись тонкой курткой. За окном было темно. Сон пропал. Я лежал и вновь и вновь пытался восстановить все, что со мной произошло и понять, почему это все так случилось. Ни одного вразумительного ответа на мои вопросы не возникло. Я лежал с открытыми глазами и смотрел на лампочку, которая постоянно светила в нише, закрытой решеткой.
– Ну вот, даже лампочка здесь за решеткой,- подумал я и в это мгновение раздался лязг ключей и запоров.

Соседи

Дверь открылась и в камеру вошли двое. Дверь за ними так же шумно закрылась. Один мужчина был довольно пожилой, лет пятидесяти, а второй – лет тридцати. Тот что постарше, сел совсем как и я, когда прибыл, на край и глядя в одну точку, стал качаться вперед-назад. Молодой же просто лег, набросив куртку на голову и почти сразу захрапел, заполняя камеру запахом перегара.
Сна уже не было и я просто лежал, вспоминая всю свою жизнь. Мысли мои постоянно возвращались к одному – как там мои, ведь ни родители ни жена не знают где я и что со мной. Я должен был прийти вечером и не пришел… Все усугублялось тем, что отец лежал тяжело больной…
Наступило утро. Умылся и опять лег. Вскоре принесли завтрак – горячая вода в кружку и кусок хлеба. Все это передавалось через специальную форточку в двери. После горячей воды и довольно свежего хлеба стало как-то полегче и видимо не только мне. Сергей заговорил первым, обращаясь ко мне.
В ответ на его вопрос, я рассказал, что со мной произошло вечером. К разговору подключился тот, что помоложе.
– Не с…ы, в зону не пойдешь, если умно себя вести будешь, – на что я ответил, что неплохо бы еще и знать, что такое умно себя вести в таких обстоятельствах.
И тогда начался мой ликбез. Первое, что я узнал – это то, каким я был идиотом там, в ментовке, когда сам, своими руками доставал из карманов вещи и чисто, без оговорки подписал протокол.
Потом они рассказывали мне о том, что будет дальше. Шаг за шагом – что будет и как себя вести при этом и к чему это приведет. Все было настолько ново для меня, что я с ужасом понимал в тот момент, что все до единого «капканы», о которых мне рассказывали, были бы мои – во все до единого я бы попался …
Самое страшное было – полная безызвестность и ощущение того, что обо мне забыли, что никто в мире не помнит обо мне и не знает, где я и что я в беде. Мысль о том, что я вообще могу здесь остаться, забытый, совсем как у Дюма в «Графе Монте-Кристо», сверлила мозг.

Игра на рояле

Мои «учителя» успокоили меня и сказали, что так не бывает, скоро меня поведут для игры на рояле. На мой вопрос что это такое, мне сказали, что я сам пойму когда это наступит.
Ближе к обеду дверь открылась и назвали мою фамилию. Я вышел и меня повели куда-то.
Это была та же дежурка, где меня обыскивали. Человек в гражданской одежде взял мою руку и накатывая ее валиком, нанес на пальцы черную краску. Потом он прикладывал каждый палец к какому-то бланку и так – все десять. Теперь я знал, что такое «играть на рояле» в местном значении этой фразы.
Во время этой процедуры человек этот очень ласковым, сочувственным тоном разговаривал со мной, убеждая в пользе моего добровольного признания в 15-20 эпизодах карманных краж и в этом случае, видя мое чистосердечное раскаяние, меня тут же отпустят домой, взяв обещание что я больше так не буду делать. Это был первый факт подтверждения того, о чем мне рассказывали в камере. Я только кивал согласно.
– Ну вот и правильно, вот и молодец! – одобрительно приговаривал он, заканчивая свое дело..
Вернувшись в камеру, я поделился впечатлениями. Они в один голос сказали, что это означает, что скоро меня вызовут к следователю на допрос. А еще они сказали, что это не тот следователь, который будет вести мое дело, а следователь при СИЗО. Тут же я получил подробнейший инструктаж о том, как я должен себя вести и что можно говорить и что нельзя. Через час все это мне пришлось применить на практике. За исключением одного – меня не били и мне не пришлось подставлять под удары лицо для очевидности побоев, как меня учили… Следователь долго пытался выявить во мне закоренелого карманника, а потом пообещал позвонить моим родителям и сказать им, что я жив и отпустил в камеру. Сокамерники мои потом посмеялись над этим и сказали, что он мог что угодно пообещать – все равно никогда не выполнит!
А потом про меня и вовсе забыли. Правда я уже знал, что все равно через 72 часа меня должны будут увезти к прокурору и он решит что со мной делать и меня отпустят под подписку о невыезде, если я буду делать все так, как мне говорят.
На обед была страшного вида и запаха похлебка, а вернее – серая, мутная вода с одним кусочком хлеба, а на второе – рожки с каким-то вонючим жиром вместо масла. На десерт – та же горячая вода. Вечером – хлеб и горячая вода. Надо признать, что уже на второй день я искренне радовался и рожкам и этой горячей воде! Поистине, человек ко всему привыкает и очень быстро.
Привык и к туалету… Если «по-маленькому» можно было в любой момент сходить в бачок, то «по-большому» – только один раз, утром. Всю камеру выводили в большой туалет на 5 «очков». Из бумаги там был только драный журнал Огонек… У кого утром «не получилось» , должен был терпеть до следующего утра, ибо в бачок это делать было нельзя – до утра он не выносился… С собой же брали и бачок и мыли его там, смазывая потом квачом, стоящем в растворе хлорки. За качеством этой работы следили сами «постояльцы» камер, так как если делать это не очень тщательно, то в камере будет сильный запах.

Сокамерники. Сергей

Наиболее близок мне был Сергей – высокий, стройный мужчина лет 30 – 35. Он вообще, как-то само собой, естественно стал старшим в камере. Именно он как бы покровительствовал мне с самых первых часов моего пребывания в камере и подробно, систематизированно рассказывал мне о правилах поведения, о каких-то законах и нормах общежития в тюрьме и на зоне. Я очень надеюсь на то, что мне все это не пригодится, однако благодарен тем, с кем меня судьба свела в этом суровом месте, за науку выживания…
Правда, я тоже не оставался в долгу и как-то получилось , что каким-то образом темы переходили то на один то на другой предмет и у меня было много что рассказать и о политике и о жизни в других странах и вообще, о многом. Благодаря этому время летело очень быстро.
Сергей был вором. Он дважды уже сидел по несколько лет и говорил с полной уверенностью, что и в этот раз получит максимум два-три года, так как его взяли на краже до того, как он успел ее закончить и на него могли повесить только попытку кражи.
Действовал он всегда в одиночку.
Из общей характеристики – умен, начитан, независим и вспыльчив. Во всем его облике, манере говорить чувствовалась уверенность в себе и сила… Злобы или агрессивности в нем я не почувствовал, но как оказалось позже – напрасно.

Михаил

Этот человек был противоположностью Сергею. Был он грабителем и домушником. Он также уже сидел, причем начал «на малолетке», то есть в колонии для несовершеннолетних и продолжил отсиживать свой срок во взрослой зоне. Срок был большой – 8 лет за грабеж и причиненные телесные повреждения. Три года он был на свободе и судя по его рассказам, провел их очень «плодотворно».
Главная его цель была – «рыжевье», то есть золото. Добывал он его всеми доступными способами – грабежами на улице, в лифте и при этом он совершенно спокойно рассказывал как обрывал серьги, не обращая на внимание что при этом зачастую разрывается и мочка уха. Не задумываясь применял силу. Основное же его занятие было – квартиры.
Попался он на очередном ограблении квартиры. Вскрыл дверь, нашел деньги и золотые украшения и уже на выходе из квартиры столкнулся с хозяином – пожилым человеком.
Не задумываясь схватил стоящий в прихожей табурет и ударил старика по голове.
Старик упал. В этот момент сверху спускался мужчина, который увидел все это. С ним Михаил не справился, был скручен и вызванным по телефону нарядом доставлен в отделение неподалеку.
Основные сокрушения его были о том, что с ним не было ствола. Дома у него лежал обрез, но он его редко брал на дело. А еще он очень сильно переживал от неизвестности – жив ли старик? Когда его увозили, скорая только приехала и чем все кончилось, он не знал. В то время кара за убийство при ограблении была бы скорее всего одна… Никаких угрызений совести или вообще, чувств в отношении старика не было и следа.
Сравнивать его с Сергеем просто невозможно. Ни единого следа сильного ума или развитости. Речь, в отличие от стройной и логично построенной речи Сергея, отличалась скудным набором слов вперемешку с матом и жаргоном.

Третий

Как зовут третьего соседа, мы так и не узнали. Он не спал и не ел. Сидя спиной у стенки, он или смотрел постоянно в одну точку или качался, закрыв глаза, вперед-назад, сидя на краю нар. На все попытки уговорить его поесть что-либо он только отрицательно мотал головой. Лишь один раз он заговорил, буквально в нескольких предложениях рассказав, что изрубил большим поварским ножом молодую жену, которую застал с любовником. Говоря об этом, он поскуливал, сокрушаясь и убиваясь сожалением о том, что сделал… Он был пьян когда делал это. В милицию он пришел сам, отделение милиции было в соседнем доме.
Самое же интересное было в том, что он знал об измене и предупреждал жену, что убьет ее если застанет. Более того, он дважды ходил в милицию и там предупреждал дежурного, что убьет жену. Он требовал, чтобы милиционеры поговорили с ней и убедили ее не делать этого в своей квартире. Его выгоняли пинками под зад со словами: «Когда убьешь – приходи и мы займемся твоей проблемой».
Вот он и пришел, заявив что все уже сделано и теперь они могут им заняться… Ему опять не поверили, но когда дежурный вышел из своей выгородки, чтобы снова вышвырнуть его из отделения, он увидел его руки в крови…
Рассказав это, он снова впал в свое прежнее состояние и больше не выходил из него…
Когда его увели куда-то, Сергей сказал, что встречался уже с подобным.
– Он не жилец. Такие на зоне не живут и накладывают на себя руки при первой же возможности… Он никогда не простит себе того, что совершил.

Идиот

Поздно вечером второго дня, когда мы уже начинали дремать, в камеру впустили еще одного человека. Это был молодой парень, лет двадцати. Он громко и весело всех поприветствовал, но в этом приветствии было что-то такое… развязно-наглое, что я сразу понял – он мне активно не нравится. Видимо я был не один такой, потому что Сергей тут же рявкнул ему, чтобы он лег и не орал тут, потому что народ отдыхает уже.
На следующее утро все проснулись от громкого крика новенького.
– Подъем!
Он сидел на краю нар рядом с Сергеем и широко улыбался.
– Ты ё….ся, что ли, не видишь что люди спят?- спросил Михаил, приподнявшись и уставившись на орущего заспанными глазами.
– Подъем! – снова заорал тот и тут же улетел к параше от удара ногой. Сергей приподнялся и спокойным голосом произнес:
– Ну тебе же сказали, что не любят люди такого крика. Лежи себе как все люди и молчи.
– А чего это я буду молчать, ты что здесь – командир? – последовал ответ.
– Ну ты даешь,- снова приподнявшись, протянул Михаил.
– От параши ни ногой, сиди там пока не скажу! – так же спокойно сказал Сергей. Парень тут же сел на нары. Немедленно последовал удар кулаком и он опять отлетел к параше, на этот раз оставшись там и утирая сопли и разбитый нос.
– Вот такие на зоне быстро оказываются с рваной ж…,- громко сказал Сергей, обращаясь ко мне.
Отпустил его Сергей почти перед обедом. До этого времени он так и сидел на крышке бачка, вставая лишь тогда, когда кому-то нужно было его открыть.
Повеселев, он сел на край нар и стал тарахтеть без умолку, рассказывая обо всем что придет в голову. Спать никто не хотел и поэтому никто его не прерывал. Всех зацепил его рассказ о том, как он приехал из соседнего города без копейки в кармане и его приютили в общежитии мединститута девчонки. Они кормили, поили его две недели, да и ночью не обижали.
Он взахлеб, со смехом рассказывал, как в то время, когда они были на занятиях, шерстил из вещи и «отламывал» от тех рубликов что находил, понемножку и в городе неплохо гулял по пивку. Девчонки стали замечать пропажи, но на него даже и подумать не могли. Они грешили на то, что кто-то подбирает ключ когда никого нет… Закончилось все тем, что он унес магнитофон и продал его. Девчонки вызвали милицию и все открылось.
– А ничего они не докажут, за магнитофон дадут условно и все!- весело заявил он.
– А ты, оказывается, еще и крыса! – медленно растягивая слова, сказал Сергей. – Спать будешь в ногах.
Это был приговор. Ни обсуждению ни обжалованию он не подлежал, да никому из присутствующих и в голову бы не пришло встать на защиту приговоренного. В ногах оставалось еще с полметра площади и именно там он и спал следующую ночь. Поперек.
Больше тарахтеть ему не позволяли. Все его попытки принять участие в разговорах, которые продолжались практически все время, очень резко пресекались Сергеем или Михаилом. Этот человек потерял право разговаривать и спать наравне со всеми…
И тогда и потом, позже, я думал над этой ситуацией и, даже понимая неестественную жесткость всего этого тюремного уклада, принимал жестокую справедливость некоторых положений негласного тюремного «устава»…
Я прекрасно сознаю, что видел только краешек, самую малость из этой стороны жизни, чтобы судить о ней, однако то, что я все же увидел, дало мне именно такие впечатления.

Воля

Сидя там, в камере, я впервые в своей жизни осознал, что такое свобода. Нет, не та свобода, о которой пишут в книгах и газетах и за которую бьются диссиденты, профсоюзы и революционеры всех мастей.
Я имею в виду ту свободу, которая дается нам при рождении, Богом. Свобода идти куда хочу, смотреть куда хочу, надеть что хочу, съесть что хочу, сказать что хочу, позвонить, написать, нарисовать, спеть … Сколько еще всего?! Это же какое великое счастье – иметь возможность все это иметь! Или это не свобода, а воля? Не знаю. Суть от того, как это назвать не меняется.
Так я и рассуждал, глядя на полоску неба за толстой решеткой, над намордником и когда на край ржавого железа села муха, я ей позавидовал. Остро, до слез, до отчаяния… Ей оттуда видна улица, люди, машины… Она же может полететь туда, к людям. Ощущение утраты свободы у меня почему-то ассоциируется именно с той свободной мухой, с теми моими ощущениями …
Живя нашей обычной жизнью, мы не особо задумываемся о ценности всего этого. Лишь потеряв какую-то из свобод, мы вдруг осознаем счастье обладания ею. Потом, через много лет, лишившись возможности ходить, я очень ярко, остро вспомню эти мысли у окна камеры…

Освобождение

Все в жизни проходит, прошли и долгие, окрашенные в моих воспоминаниях цветом индиго 72 часа. После обеда меня и Михаила вывели из камеры с вещами. Сергей пожелал нам обоим удачи. Нас соединили наручниками, надев на одну руку каждому
и посадили в УАЗик. В заднем отсеке лежало колесо. Вдвоем нам было очень мало места.
Соприкасаясь с Михаилом, я ощущал как он дрожит всем телом. Глаза были как у безумного – широко раскрытые, с покрасневшими веками и неподвижные, устремленные в одну точку…
Крыльцо районной прокуратуры было рядом с входом в Отделение милиции. Мы и двое сопровождающих нас милиционеров ждали около получаса. Первым завели меня. Прокурор, мужчина лет сорока, молча листал дело, время от времени поглядывая на меня. Закрыв дело, он уперся взглядом в меня и мне даже на секунду показалось, что в его взгляде промелькнуло сочувствие, а может быть я просто отчаянно искал его в нем…
– Фамилия, имя отчество…
– Раскаиваешься?
– Да,- ответил я, как меня и научил Сергей.
– Претензии, просьбы есть?
– Нет.
– Вы свободны. Все дальнейшее уточните у следователя.
Почти оглушенный этими словами, выхожу из кабинета. Следом завели Михаила. Мы ждали. Когда они вышли, я видел, что Михаил не видит никого… Его глаза были совсем пустыми и смотрели в никуда.
На улице мы разошлись. Его посадили в тот же УАЗик, а меня повели в отделение.
Там мне выдали все, что изъяли кроме обручального кольца и тут же повели на второй этаж. На двери была табличка «Следователи». В комнате было три стола. За одним из них сидела довольно молодая женщина, то ли кореянка, то ли казашка. Именно с ней мне и предстояло общаться. Самое первое, что я ей сказал – о кольце. Она сказала мне посидеть немножко и вышла. Минут через пять она вернулась и протянула мне кольцо.
Потом был разговор, подписка о невыезде, обмен телефонами и так далее. Когда я вышел из кабинета, меня ждал сюрприз – я попал в объятия сестры. Тут я не смог сдержать слезы. Это было свыше моих сил.
Как оказалось, в этом отделении работает ее одноклассник и именно он отыскал меня, именно он сообщил ей, где я нахожусь. Узнали они обо мне только за пять часов до визита к прокурору, то есть трое суток меня просто не было на свете. Ни в больницах ни в моргах, ни в милиции, где тоже отвечали что такой человек через них не проходил…
Мы решили, что в таком виде заявляться к родителям ни в коем случае нельзя и, взяв такси, поехали к тете, что жила недалеко. Там я принял душ, побрился и насладился вкусом домашней еды. Это был рис и вареная курица…
А потом были слезы мамы… Больной отец, который признался, что это были самые тяжелые ночи в его жизни… Позвонить жене было некуда – телефонов в квартирах в то время в нашей деревне практически не было. Рано утром я сел в автобус и к обеду был уже дома.

Версия

Какое же это счастье – попасть домой, прекрасно понимая, что этого могло и не произойти! Жена была черная от переживаний… То, что я услыхал от нее, было как молния, осветившая окрестности!
Оказывается, когда все мои родные сбились с ног, безуспешно разыскивая мои следы, человек из руководства порта задал показавшийся ей странным тогда вопрос: «Что там с Вашим мужем случилось, неприятности? Помощь не требуется?»
Все встало на свои места. Еще больше все прояснилось гораздо позже, когда я узнал, что начальник того отделения, люди которого меня задержали, в течение трех лет был начальником отделения милиции нашего поселка…
Но, как говорится, догадки к делу не подошьешь…
Первое, что я сделал – поехал в Отдел кадров пароходства и обратился к инспектору по штурманам, с которым работал многие годы, о моей характеристике за все время работы. Вот что мне нравится в старых, надежных, проверенных и умных друзьях – они помогают, ничего не спрашивая. Вот и этот спросил только:
– Что, туго?
– Очень.
– Тогда по максимуму напишу.
И он действительно, написал такую, по максимуму, характеристику.
А были и другие. Поехал я в краевое управление КГБ – там работали ребята, с которыми мы ходили на «Шаляпине». Приняли радушно, поговорили, но помогать не стали.
Время от времени мне нужно было ездить во Владивосток, к следователю. Очень мне тогда пригодились те уроки, что получил в камере. Практически все шло так, как мне расписали мои учителя. Все ловушки и капканы типа «расскажи что-нибудь и все закончится» или «докажи свою лояльность следствию любыми признаниями и в суде будет хорошее отношение к тебе» и многие другие – все это было. Пойди я на любую из этих уловок и присочини чего – вполне мог бы получить реальный срок.

Суд

Суд состоялся через пару месяцев. Адвокат назначен был за неделю до суда. Мы поговорили, все вроде было нормально, он заверил что будет условное наказание и… исчез. Ровно за 20 минут до суда я узнал, что у меня другой адвокат, так как первый ушел в отпуск. Она вихрем влетела в коридор, чуть не опоздав на слушание моего дела. Тут же, при мне, по диагонали прочла обвинительное заключение и все…
И вот подошла моя очередь. Из присутствующих в зале – моя жена. Судья – пожилая женщина, да двое «народных заседателей». Зачитали обвинение, потом допросили одного из парней, задерживавших меня и свидетеля. Им была женщина, тоже являющаяся опером из той же бригады. Я почти ничего не помню из того, что происходило на суде, но один момент из диалога судьи с этой женщиной помню практически дословно:
– Вот вы постоянно занимаетесь отловом карманников в транспорте. Какое впечатление у вас сложилось об этом человеке? Как о новичке, неумелом и неловком или нет?
– Что Вы, я уже не первый год занимаюсь этой работой, но таких профессионально работающих в транспорте карманников очень мало видела!
А потом говорила адвокат. Она предоставила около двадцати почетных грамот, полученных мной за время работы в пароходстве и характеристику. Что-то говорила. А потом мы вышли и минут двадцать ждали решения.
Решение было – три года общего режима с отсрочкой исполнения приговора. Это означало, что в течение этого времени я буду обязан каждые три месяца приносить характеристики с места работы и если за этот период я не совершу ничего, то судимости на мне не останется. Если же случится что – сидеть срок с нуля и полностью.
Учитывая ситуацию, я перешел из зама начальника на должность лоцмана-оператора и стал спокойно работать за пультом, в смене.
Характеристики я сдавал в наш городской УВД, в отдел, которым руководила прекрасная женщина, майор, с которой мы вместе работали в Инспекции по делам несовершеннолетних. Мне было ужасно стыдно идти к ней в первый раз, на регистрацию. Она очень радушно встретила меня и усадив, стала читать документы.
А потом она сказала, что я далеко не первый, попавший в такие жернова и все будет нормально!
Так оно и было. Я приносил характеристики и мы с ней прекрасно общались.
Жизнь пошла размеренная и спокойная – я работал, с удовольствием отдаваясь работе и с не меньшим удовольствием шел со смены домой.
В тот период мы много гуляли по лесу, собирали и сушили папоротник-орляк, мариновали и солили грибы. Всего этого было очень много в округе, совсем рядом с домом. Опят мы корзинами собирали в лесу, в 200 метрах от дома! Папоротник тоже, в 20 минутах спокойного хода. Надо сказать, что сами мы и папоротник и грибы почти не ели и практически все раздавали друзьям!
Именно тогда я и начал развивать свое пристрастие к рыбалке!

Ультиматум и мир

Последнюю точку во всей этой эпопее поставила жена. Ей намекнули, что все равно отберут у нас эту квартиру и заставят нас уехать. В ответ она намекнула, что лучше бы им успокоиться и выбросить эту мысль из головы, так как за год работы на учете и распределении жилья она узнала много такого, обнародование чего вряд ли пройдет незамеченным. А еще она добавила, что жить мы будем здесь и уезжать не собираемся, так как наша совесть чиста перед людьми и мы спокойно смотрим в глаза всем.
Зная ее нрав и характер, они ни на секунду не сомневались, что она сделает это.
На том все и закончилось. Впоследствии, постепенно, все наши гонители кроме директора училища и секретаря горкома, стали нашими почитателями. Мы прекрасно общались с ними по работе, решали общие проблемы, встречались за столом на банкетах разного уровня и практически все они не раз говорили, что ошибались тогда… И я им с легким сердцем все простил.
(В. Федоров)
Рассказы не совсем еще старого капитана

» Тюремные рассказы. Часть 3

Как-то появился у нас в «хате» один фраерок, который явно не нюхал параши. Звали его Миша Зильберштейн. По жизни он являлся барыгой, но не совсем обычным. Миша отлично разбирался в компьютерах, Интернете, информационных технологиях. Имел свой бизнес, а в следственный изолятор попал за махинации с налогами. «Прописку» Миша прошел довольно легко и был определен в «мужики». Человеком он оказался не жадным и сделал хороший взнос на общее (внес неплохие деньги в общак), чем завоевал расположение блатных. Мишу поселили на престижную шконку и избавили от всех бытовых забот. Казалось бы, о чем еще мечтать, будучи в СИЗО? Кантуйся по-тихому до суда, читай книжонки и газетенки, играй в домино, ходи на прогулки, смотри телевизор. Даже если суд вынесет обвинительный приговор — в исправительную колонию поедешь с отличными рекомендациями. Но остаться в масти «мужика» Мише было не суждено.
Некоторые ученые утверждают, что все сто процентов населения планеты Земля страдают психическими расстройствами в той или иной степени. Иными словами, все мы психически неадекватны. Но Миша явно выделялся на общем фоне размахом своего заболевания. Он ни минуты не мог усидеть на месте и носился по камере, как в задницу скипидаром намазанный.
К тому же Миша страдал музыкальной шизофренией в законченной стадии. Каждое утро начиналось с небольшой распевки. Сначала напевались блатные куплеты. Затем шел резкий переход к белогвардейской тематике. Потом новоявленный шансонье выдавал все перлы из многосерийного телевизионного фильма «Три мушкетера». Песни типа «Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс…», «Опять скрипит потертое седло…», «Есть в графском парке черный пруд …». А объявляя название песни, обязательно добавлял: «Вторая часть марлезонского балета!»
Печальный финал
Посовещавшись, местный блаткомитет постановил перевести Мишу из «мужиков» в «шныри» (уборщики камеры). Предполагалось, что тяжелый физический труд охладит творческий пыл новоявленного певца. Но не тут-то было. Свой перевод в «шныри» Миша воспринял с философским спокойствием. И как ни в чем не бывало продолжал песенное творчество.Блатные да и большинство мужиков были в ярости от такого бурного творчества, но поделать ничего не могли. Скажут певцу: заткнись, тот помолчит пару минут и снова начинает: «Кардинал ел бульон с госпожой Эгильон…» или «Констанция, Констанция…». При этом Миша формально никаких тюремных законов не нарушал. Поэтому по понятиям ему «предъявить» было нечего и наказать нельзя. Ведь у нас не беспредельная «хата».
Лафа закончилась, когда Миша, стирая вечером в тазике у «тормозов» чужие манатки, стал цитировать новый кусок из своих любимых фильмов и произнес такую, весьма многозначительную фразу из фильма:
— Не желаете ли попробовать петушка, господа мушкетеры?
Несчастного «шансонье» тут же разложили на шконке и оприходовали. Правда, в роли камерного «петуха» Миша пребывал недолго. От всех переживаний у него окончательно поехала крыша, и несчастного увезли в психушку. Там парня признали невменяемым и отправили в дурдом усиленного режима. Попав в колонию, я раздобыл диск с фильмом «Три мушкетера» и внимательно его просмотрел. Роковая фраза, сгубившая Мишу, действительно обнаружилась в середине четвертой серии, когда гвардеец кардинала задирает мушкетеров, обедающих в трактире, и кидает в их сторону настоящего пернатого.
В общем, чего только не бывает в нашей жизни.
Тюремные рассказы. Часть 1

«Блатной пряник»

Этот случай был в «веселом заведении» города Томска, а точнее — в СИЗО-1. В нашу «хату» заехал «пряник» (впервые арестованный) молодой, а камера наша относилась к категории БС (бывшие сотрудники различных спецслужб). И поэтому охрана немного благосклоннее относилась к нам, чем к другим арестантам, так как от сумы и тюрьмы не зарекайся.
Малявы и «кони»
Сидим в камере, познакомились с молодым — кто он, откуда и за что попался. Дело к обеду, присели за трал (стол в камере) и между приемом пищи ведем беседу с сокамерниками.
— Санек, ты маляву своему подельнику отправил, чтобы знал, как себя на суде вести?
— спросил я сокамерника, который готовился к суду.
— Да, вчера «конем загнал» ему на корпус,
— отвечает тот.
Молодой Витек услышал наш разговор, точнее, услышал звон, но не знает, про что он. И спрашивает нас, конь педальный:
— Слышь, братва. А у меня тоже подельники в разных корпусах сидят. Как им можно малявы загнать, чтобы они знали, какие надо давать показания на следствии?
— Да очень просто! Подробно все пишешь, что надо. Затем все сворачиваешь в трубочку, пишешь номер «хаты», корпус и кому послание. Затем запаяешь в прозрачный целлофан, а утром придет старшина корпуса за почтой, вон видишь, на двери коробочка висит? Это наш почтовый ящик такой, в него кладут письма и жалобы. И когда он спросит, есть ли почта, ты как дежурный по камере, отдашь ему все бумаги из ящика, а потом попросишь старшину словами: «Слышь, старшой, вот еще малявы, если не в падлу, сгоняй на корпуса и передай их. А мы тебе потом чифир подгоним». Вот и все! Он и передаст их, — пошутил Санек, он еще тот приколист в камере был.
Утром мы проснулись от дикого мата, такого отборного, что даже желтые, прокуренные тюремные стены и то покраснели. А соседние камеры полегли со смеху.
— Ты, сявка, у меня будешь сопли и слюни озером Байкалом пускать весь свой срок! Руки с ногами вырву и местами поменяю и в таком виде танцевать заставлю! Вы что там хари свои протокольные лыбите, как на параше?! Это кто такой у вас самый умный, что «пряника» научил старшину малявы вместо «коня» по корпусам разносить? В следующий раз отнесу, только в оперчасть к «куму» ваши малявы. Вся ваша веселая «хата» пойдет туда, где 99 зеков плачут, а один только смеется, и тот начальник оперчасти, — все никак не мог успокоиться старшина корпуса.
Это были самые русские и человечные слова, которые я вам передал из его получасового диалога с нами. Он еще при товарище Сталине, наверное, получил нагрудный знак «Отличный вертухай НКВД».
Молодой Витек сидел в углу на самой дальней шконке с испуганным бледным выражением лица и ничего не понимал.
— Все, Витек! Снимай трусы, иди в кусты сдавать зачеты по фене! Ты что, придурок малолетний, старшину напугал так? — спросил Санек.
— Так вы вчера же меня сами научили. Я всю ночь дежурил по камере. А рано утром принесли хлеб и он спросил: «Почта есть?» Я ответил: «Есть!» — и отдал письма, а как его зовут, забыл. Ну и вспомнил, что вы вчера говорили, что малявы «конем» перегоняли на другие корпуса. И говорю ему: «Слышь, ты, конь, перегони мои малявы по
корпусам подельникам, если не в падлу, а? А я тебя потом чифирком подогрею!». Вот тут-то он почему-то начал как кабан недорезанный орать криком. Старшина вы его назвали? А что? Я что-то не так сказал? Ничего плохого не случилось?!» — искренне удивился он под общий гогот камеры и всего корпуса, который слушал наш диалог через закрытые двери камер.
-Да почти ничего страшного, был ты «пряник»,а теперь станешь «сухарь», посадит тебя старшина в одиночку до конца следствия, чтобы ты сильно не веселился, — ответил грустно Санек, боясь, чтобы старшина не узнал, кто провел инструктаж с молодым
арестантом в камере.

«Генеральский супчик»

Проверяющего накормили едой, сделанной из помоев.

Бывает так, что еду для осужденных готовят не в самой зоне, а рядом, при поселении. Готовят расконвоированные зеки. Вот в одной такой зоне расконвойники не отличались
чистоплотностью и приносили баланду в котлах такого сомнительного вида (не говоря уж о вкусе этой баланды), что варево это ели только совсем уж бедные зеки, которых не «грели» и которые не работали. В принципе, зоновскому начальству было все пофиг, пока начальник управления лично, без предупреждения, не завалился в эту зону. Что тут началось!..

«Цветная капуста»

Обычно все проверяющие (это относится, кстати, к любым проверяющим, в погонах и без) в колонии обязательно стремятся попасть в столовую и попробовать положняковую еду Жириновский, скажем, обязательно так делает и всегда хвалит обед.
Впрочем, на кухне к приезду дорогих гостей тоже готовятся — еду там варят не хуже, чем в ресторации. Другое дело проверка внеплановая. Тут-то все и открывается как есть.
И вот начальник управы завалился в столовую. Тут как раз привезли жрачку для арестантов. Едой это не назвать. Начальник, к ужасу всех присутствующих, попросил налить ему супа. Налили. Генерал с изумлением смотрел на мутную жидкость какого-то светло-коричневого, «говеного» цвета.
Он поначалу даже вежливо уточнил, что же дает супчику такой удивительный цвет? Что это за ингредиент? Ему ответили; капуста красит. «Цветная»? — начальник вопрошает. Нет, оказывается, обычная. Зек из столовой даже не врал. Гнилая капуста действительно дает такой цвет. И тут случилось самое страшное. Генерал взял ложку, зачерпнул супу из тарелки и поднес ложку ко рту. Проглотить жидкость ему было не суждено. Его глаза выпучились, в них было видно неподдельное изумление. Суп он выплюнул обратно.

Тараканы и жуки

«Пошли на кухню!» — скомандовал генерал. Ему захотелось посмотреть на место, где готовят такую удивительную пищу. Попав на кухню колонии-поселения, начальник понял, за счет чего достигается такой удивительный цвет и запах супа (да и всего остального). Сказать, что там царила антисанитария, значит не сказать ничего. По полу бегали мыши, на топчане валялись пьяные «повара». Какие-либо морозильные установки отсутствовали как класс. Пованивало… Тараканы маршировали стройными (и жирными) рядами повсюду. Они были как у себя дома. Точнее и правда дома.
На полу красовались многочисленные плевки. На стонлх были видны разводы от каких-то продуктов. Как будто «повара» друг в друга яйцами кидались. Не своими (впрочем, кто их знает). В картошке, сваленной тут же на полу, ползали какие жучки. Впрочем, почему жучки? Огромные жучищи! Побольше тараканов, пожалуй. Даже затруднительно было определить их породу. Видимо, спецвыводок этой колонии. Находка для селекционеров. «Повара» удивились приходу проверяющих, обильно и пьяно рыгнув в лицо генералу. «Хозяин» зоны понял — это провал.
Очевидцы до сих пор с содроганием вспоминают, как орал генерал. Сколько же нового о себе узнал «хозяин» зоны! Какие идиомы и сложносочиненные предложения с использованием ненормативной лексики выдавал генерал, ни разу не повторившись при этом. Начальник колонии в тот же день вынужден был писать рапорт об отставке

Шокирующий рассказ бывшего надзирателя тюрьмы о жизни на зоне Reporter UA

Многие заключённые в Украине не представляют своей жизни за пределами тюрьмы.
На воле у них нет ничего, тогда как за решёткой есть друзья, работа, место в иерархии и даже семья. О жизни «постоянных клиентов» зоны Корреспонденту рассказал надзиратель колонии на Волыни, пишет Ольга Замирчук в №5 журнала от 12 февраля 2016 года.
Небольшой городок Маневичи Волынской обл. в прошлом году стал настоящей звездой украинских новостей. Здесь находится большое месторождение янтаря, на незаконной добыче которого, как оказалось, много лет зарабатывали местные бизнесмены.
Однако янтарь – не единственная фишка райцентра. Тут работает Маневичская исправительная колония № 42, куда многие заключённые возвращаются по собственному желанию.
После длительной отсидки чаще всего людям некуда идти – на воле у них нет ни родных, ни друзей. Такие ребята заходят в ближайший ларёк, устраивают там разбой, получают новый срок и возвращаются в свою настоящую семью – в тюрьму, где их по-своему ценят и любят.
Подобные истории не редкость и в других исправительных учреждениях.
Разобраться в деталях тюремной жизни Корреспонденту помог бывший надзиратель Маневичской колонии. Когда-то он работал здесь, потом добровольно мобилизовался в АТО. Сейчас мужчина снова привыкает к мирной жизни, и на правах полной анонимности соглашается несколько приоткрыть занавес «той стороны колючей проволоки».
Корреспондент приводит его рассказ от первого лица.
Город в городе
В нашей колонии, как и в других подобных местах, есть своя тюремная иерархия. Независимо от того, кто начальник колонии или даже всей Пенитенциарной службы, жизнь «по понятиям» здесь идёт своим чередом. Людям с гражданки местные законы лучше не пытаться понять. Как и местную шутку – «влюбиться в тюрьму и умереть».
Просто некоторые вещи должны знать только люди определённого круга. Если их будут знать все – круг автоматически расширяется, границы размываются, а это уже никому не надо. Тюрьма – это свой мир, государство в государстве, город в городе.
На зоне все друг друга знают, и многое здесь происходит по принципу сарафанного радио: «Ты в каком году сидел? А кто тогда начальник колонии был? Я тоже тогда сидел, правду говоришь, садись с нами», – вот обычный диалог во время знакомства в колонии.
В Маневичах всё построено по классическому принципу исправительного учреждения: есть бараки, помещение для администрации, места, где работают заключённые. По решению суда, сидельцев также могут отправить на свободное поселение или, как это ещё называют, на поселение социальной реабилитации. По сути, это те же бараки, но с улучшенными условиями и более свободным графиком.
Для остальных заключённых колония делится на «крытую» и просто бараки. В основном наказание отбывают за разбои, торговлю наркотиками и убийства. С последней статьёй как раз и сидят на «крытой». «Крытая» – это тюрьма в тюрьме, камеры строгого режима внутри колонии.
Любовь в бараке
Для многих сидельцев колония становится не то что вторым, а даже первым домом. На воле они бывают никому не нужны, их по ту сторону решётки никто не ждёт. Зато в тюрьме каждый заключённый занимает своё место, выполняет свою роль, каждого по-своему ценят и любят.
В нашу колонию все попадают, как минимум, со вторым сроком. Так что люди здесь в самом прямом смысле слова продолжают жить в зоне.
Самые душевные истории в бараках, конечно же, о любви. Построить семью, находясь в колонии, довольно легко. В Маневичах заключённые ищут жён по переписке, или же девушки сами находят сидельцев в поселении.
Девочек, которые переходят из рук в руки от одного зэка к другому, на жаргоне называют «замазурами». Часто бывает, что местная девушка с не самой приятной внешностью понимает, что может выйти замуж разве что за зэка. Тогда она сама приходит в поселение, ищет там приключений и всегда находит их.
Потом сидельца выпускают, и он говорит ей, мол, извини, любовь прошла. А «замазура» ищет себе нового заключённого – и так до победного конца. Или до бесконечности – тут уже кому как повезёт.
Но бывают истории и полностью противоположные. В колониях часто играют свадьбы, и очень часто это бывает по большой любви. Есть же люди, которые загремели по своей дурости, осознали всё и готовы строить семью. Они находят жён по переписке через газеты, девушки приезжают к ним на короткие свидания, а потом оказывается, что пары часов мало, да и физического контакта нет, так что такие пары принимают решение жениться.
Если заключённый состоит в официальном браке, то они с супругой периодически имеют право на свидание, которое может длиться до трёх суток. Чтобы получить разрешение на такую встречу, сиделец должен хорошо себя вести, не нарушать дисциплину и не вступать в конфликты с администрацией. Я лично знаю не одну семью, которая родилась в бараке, а теперь с детьми полноценно живёт на воле.
По понятиям
Надзирателей и сотрудников тюрьмы у нас принято называть «администрацией». Дальше идёт иерархия по самим сидельцам.
Тех, кто пользуется уважением среди заключённых и администрации, называют «смотрящими». У каждого из таких людей есть «кони»: правые руки, шестёрки, помощники – кому как больше нравится. Это заключённые, которые сидят «на шухере».
Следующая каста – «козлы». Так называют людей, которые работают на администрацию. Они привлечены к работе в самой тюрьме – такие люди могут быть пекарями, банщиками, кладовщиками. Самое низкое место в тюремной иерархии занимают «пи*ары». Это падшие зеки, которые не имеют уважения ни по ту, ни по эту сторону решётки.
Во всех колониях в мире есть свои неписаные законы. Это, пожалуй, единственное, что совпадает с той тюремной романтикой, о которой рассказывают в фильмах и книгах. Зона в Украине уже не та, которая была, скажем, в 90-х. Сейчас баланс сил среди заключённых не всегда сохраняется.
Как-то к нам в колонию привезли бывалого сидельца-бандита из Луцка. Он зашёл в барак, и услышал, как играет песня «18 мне уже». Тогда бандит подошёл к надзирателю и сказал: «Или уводите меня отсюда, или я буду «вскрываться» [резать себе вены]». Просто он имел за плечами не одну «ходку», и не мог позволить себе, согласно тюремным законам чести, сидеть вместе с непонятным контингентом заключённых. Этого сидельца в итоге перевели в другой барак. Но такие, как он, в современных колониях – скорее, исключение, чем правило.
А ещё в колониях происходят по-настоящему удивительные истории. В АТО со мной служил Серёга. Из своих «около 50» почти половину жизни, а именно 22 года, он провёл на зоне. Там же приобщился к религии, став военным капелланом. Серега не стеснялся своих сроков, часто рассказывал о жизни в колонии. Он говорил, что ошибки совершают все, и ответить за содеянное ещё тоже нужно уметь.
Я любил заступать с Серегой на блокпосту в караул. Помню, стояли мы на позиции в паре десятков километров от Донецка, и к нам периодически подходили местные жители. Они говорили ему, мол, ты же капеллан, тебе нельзя убивать. И Серега отвечал: «А я убивать не буду – буду стрелять только по ногам».
Потом местные начинали сетовать, что их никто не защищает, война постучала в их дома и т. д. И Серёга с улыбкой показывал свой паспорт: «Видите, где родился? А вот и прописка. Я из Горловки! И приехал вас защищать». Такие люди, как Серега, на самом деле, очень показательны. Ведь далеко не все могут полноценно жить и на зоне, и за её пределами.
Читайте также: В сети появилось видео конфликта беременной жены “Беса” и работников СИЗО

» Тюремные рассказы. Часть 1.

— Петрович, починишь телевизор? – спрашивал у заключённого некий офицер из персонала тюрьмы.
— Отчего ж не починить, приносите, — отвечал заключённый.
— Спасибо тебе, Петрович, за ремонт, — звучало в зоне через несколько дней. – Дай Бог тебе на волю поскорей выйти, — такие слова чаще всего и служат платой за какую-то работу заключённого.
И бывает, что умельцам даже отдельную камеру выделяют под мастерскую…
Но слаб, слаб духом человек…. И стали служащие замечать блестящие глазки Петровича, и ни с чем несравнимый запашок перегара от него чуяли. А обыск в его отдельных апартаментах ничего не давал. Сам он из камеры никуда не выходил, выполняя очередной срочный заказ. А вечером был, мягко говоря, навеселе.
— Петрович, лучше сам прекрати, — увещевали его тюремщики, но тот только ухмылялся в ответ.
Если человек в тюрьме делает что-то запрещённое, и никто не может его поймать, то такие люди становятся очень уважаемыми в зоне. Всем заключённым хочется поиздеваться над охраной. Это один из видов развлечения в тюрьме.
Но опять же, сколь верёвочка не вейся…. В один прекрасный день в камеру к телемастеру Петровичу вошли с очередной проверкой. А у того, как всегда, всё в порядке, и нет ни претензий, ни замечаний. И тут… оно и случилось! Лишь только собралась, было, комиссия камеру покинуть, как раздался …выстрел!!!
Это был характерный звук: «Ба-бах!», который несомненно узнали и поняли все присутствующие, потому что сразу характерно запахло сивухой. Оказалось, что бражку заводил Петрович в одном из …кинескопов, десяток которых имелись у него в камере.
— И где ты только дрожжи берёшь, Петрович, — усмехаясь, спросил начальник тюрьмы.
— Сами заводятся, — отвечал Петрович. – Ну…, гражданин начальник, раз уж нашли, дайте хоть кружечку отведать напоследок.
— Нет, Петрович. Ты же сам знаешь, что не положено, — отвечали ему.
— Знать-то знаю, — усмехался тот в ответ. – Но думаю, что я ещё чего-нибудь придумаю.
— Где дрожжи-то берёшь, расскажешь?
— Нет, не моя это тайна.
А тайна эта — стара, как мир. Любой выпивоха, в любой русской деревне знает, что сырые дрожжи можно сделать из обычного хлеба. Надо лишь слегка смочить хлебный мякиш, сунуть его в кастрюльку, которую поставить в тёплое место. Через недельку – дрожжи готовы.
Голь на выдумки хитра, – гласит поговорка. Но русская голь – вдесятеро хитрее…

УМОВ ПАЛАТА…

Старые заключённые даже не злятся, когда начальники найдут некие тайные дела их рук. Пожилых зеков не раздражает, что какая-то их тайна стала известна начальству. Они говорят, что найдут другой выход.
Было однажды раскрыто такое дело. Спирт «Рояль» доставлялся в тюрьму внутри …тела заключённого, который шёл сам, на своих двоих. И до сих пор никто не знает, как долго это продолжалось. Дело было так…
— Хмырь, — говорил один зек другому. – У меня день рождения скоро. Вмазать бы чего…, — щёлкнул он себе по кадыку.
— Не боись, братан. Добудем. Сегодня уже курьер доставит продукт. Я тут давно один канал настроить пытаюсь. Если получится, озолотиться можно.
— Как!? Какой канал? Расскажи!
— Ты поперёк батьки в пекло-то не лезь, — оборвал его собеседник. – Курьер с грузом сегодня путь испробовать должен.
Лиц, кто хорошо зарекомендовал себя, не допуская нарушений, а так же тех, кому недолго уже оставалось сидеть, отпускают иногда без конвоя, чтобы сделать какую-то работу недалеко за пределами зоны. Они и могли пронести в зону спирт. Дело, конечно, связано с определённым риском, но кто не рискует, тот не пьёт шампанское.
— Ну что, Шайтан, принёс? – спрашивал Хмырь собеседника вечером на перекуре.
— Принёс, — звучало в ответ. – Слить бы надо.
— Сейчас в камеру войдём, и…, — ответил Шайтан.
В камере они быстро, поставив на стрёму человека, выставили на пол чисто вымытое и заранее приготовленное ведро. Потом двое зеков подняли Шайтана за ноги и повесили его над ведром вниз головой. Вся камера следила за процедурой, боясь нарушить процесс каким-то неосторожным звуком. А изо рта Шайтана вдруг полилось что-то белое и прозрачное, распространяя по камере острый запах спиртного.
— Вот это да! – пронёсся по койкам восхищённый шёпот. – Как же он сам-то? Ведь не пьяный совсем…, – раздавалось удивление.
А главные лица данного спектакля молча отошли в уголок, вытащили что-то изо рта курьера и спрятали в карман. Принесённый продукт они предварительно слили аккуратно в новые полиэтиленовые пакеты и спрятали их по тумбочкам.
— Ну, вот теперь и день рождения твой отметим, — осклабился Хмырь.
— Н-н-да, кореш, век не забуду. Когда?
— После отбоя, понятно.
И вечером, когда все уже улеглись, несколько человек устроили в углу камеры праздник. А наутро от них так несло перегаром, что это было замечено практически всем руководством. Обыск в камере ничего не дал, как и личный досмотр провинившихся.
— Установите контроль за пропуском расконвоированных лиц. Это наверняка кто-то из них пошустрил, — такое было дано указание всему персоналу зоны.
Но ни на следующий день, ни впоследствии канал доставки спиртного в зону так и не удалось выявить. И в последствии частенько обнаруживали пьяных, но где и как они добывали выпивку — не удавалось установить.
И тут проявился случай, подтверждая русскую поговорку: сколь верёвочке не вейся….
— Эй, братела, садись, подвезу, — прозвучал голос водителя- заключённого, ехавшего в зону под конец рабочего дня.
И Шайтан не пошёл пешком, как он делал это всегда, а сел в кабину. Ехали весело, болтали, трепали обычные лагерные новости…. И тут машину тряхнуло на ухабе…. И толчок-то был обычный, ничего страшного не предвещающий, но…. Водитель увидел, как у Шайтана расширились зрачки, позеленело лицо….
— Эй! Что с тобой?! – заорал водитель.
Но Шайтану было уже далеко всё равно. Он уже переходил в страну вечной охоты. В последний момент он догадался, ЧТО произошло, но дурман действовал так быстро, что даже рассказать собеседнику Шайтан ничего не успел.
Впоследствии комиссией было установлено….
Курьер проглатывал в свой желудок обычный надувной шарик или нечто подобное. Горловина шарика заранее ниткой крепилась к любому нижнему зубу. Далее через трубочку, в находящийся уже в желудке шарик, заливался 96- градусный продукт. Человек проходил в зону через КПП, пронося у сердца два литра чистого спирта, что соответствовало примерно пятнадцати пол-литровым бутылкам водки. Один такой почтальон, доставив посылку адресату, на сутки устраивал в многолюдной камере праздник.

Такой вот выход нашли заключённые. Очень многое значит выпивка в зоне. И нет числа случаям изобретательности, которую показывают люди, сидящие в тюрьме.
Например, один умелец мог вручную делать зажигалки в виде пистолета Макарова.
Все в администрации это знали, и в конце концов, перестали обращать внимания на его стволы. Умелец немедленно этим воспользовался. Его кустарный мини заводик тут же выпустил настоящий пистолет. И только патроны к нему генеральный директор раздобыть не успел. По пьяному делу сам разболтал о пистолете корешу, и….
Многое значит – выпивка в зоне. Был и такой случай….

КРЫСА

— Товарищ капитан, в ПКТ пьяный, — доложил часовой.
ПКТ – помещение камерного типа, которое раньше называлось БУР, что означало – барак усиленного режима. По сути своей, это тюрьма в тюрьме, куда заключённые попадают за какие-то провинности. Условия там ещё более жёсткие, чем снаружи.
И вот, там был замечен нетрезвый человек. А этого просто в принципе не могло быть, тем более в ПКТ.
— Он обкуренный, — дал заключение медик.
— Простите, Владилен Васильевич, но в ПКТ он не мог обкуриться. Туда невозможно доставить наркотик, возразил начальник тюрьмы.
— Это, коллега, уже по вашей части, — ответил врач. – Но со стороны медицины сомнений в заключении нет. Этот Шнырь – так кажется его называют – обкурился, и вероятнее всего, это банальная анаша, судя по запаху. Увы, но другого ответа дать не могу, — завершил свою речь тюремный медик.
Собрав весь персонал тюрьмы, начальник сделал доклад о происшедшем. Так же, были выслушаны и мнения всех, кто мог хоть что-то сказать по этому поводу. И в конце концов, было дано задание выяснить, по какому каналу наркотическое средство попало в ПКТ. Хотя никто не знал, с какого боку можно начать искать ответ на данный вопрос.
А назавтра история повторилась. Снова, но уже другой заключённый был обнаружен там же, и прямо говоря, в очень радостном состоянии. И обыск, проведённый в ПКТ накануне, результатов не дал. И вот, очередное ЧП. Хозяин тюрьмы вынужденно запросил помощь…
— Сергей Илларионович, — говорил он кому-то по телефону, — войдите в моё положение. У меня заключённые в ПКТ, как в ресторан ходят, повеселиться, а я не могу понять канал доставки зелёного змия. Обыск ничего не даёт, источник найти не можем. Но ведь где-то же они берут его! И мой долг – выяснить, каким образом они это делают. Без скрытых камер слежения тут не обойтись, и придётся вам их установить здесь. За этим к вам, собственно, я и обратился.
— Ох, дорогой мой, — звучало в ответ. – Если бы ты знал, как сложно всё это сделать. Но будем искать возможности. Ничего не поделаешь, придётся помогать.
И камеры были доставлены. И камеры слежения были тайно установлены и замаскированы. И когда обысканные до нитки заключённые вошли в дворик для прогулки, за ними неусыпно наблюдал чуть ли не весь персонал тюрьмы. И через некоторое время все увидели, как один из заключённых нагнулся, как бы что-то поднимая с пола, и дальше все зафиксировали, что он чиркнул спичкой, прикурил и глубоко затянулся….
— Как?! Откуда?! – раздались возгласы, и все наблюдавшие бросились к выходу.
Ворвавшись в дворик, они успели таки вырвать у заключённого сигаретку с наркотиком. Но где он взял её – так и осталось тайной. Был снова обследован и дворик, и каждый квадратный сантиметр его, и стены…. Всё было тщетно. Ничего обнаружено не было. А на следующий день опять повторилось то же самое. И ещё на следующий….
— Мистика какая-то, — только и слышалось в тюрьме.
— В мистику я тут не могу поверить, — проговорил умудрённый многолетним опытом прапорщик. – Но давайте подумаем. На прогулку мы их выводим строго по графику. Так? Так! И наркотик оказывается в руках у наших подопечных в тот же момент. Два события состыкованы во времени. Вывод?
— И каков же он? — вразнобой раздались голоса коллег.
— Не буду утверждать ничего, но давайте завтра задержим прогулку на полчаса под видом санобработки, и тогда посмотрим. С неба им наркота падает, или ещё откуда. Так и решили сделать…
На следующий день все свободные от службы спешили посмотреть кино. Они собрались у экрана монитора, так как всех их очень интриговал веселящий продукт, падающий с неба. И когда наступила минута прогулки заключённых, все так и воткнулись глазами в экран.
…!?
И наркодилер, наконец, был установлен. Им оказалась обыкновенная …крыса. Она ходила по маршруту, доставляя анашу со спичками, которые ей закрепляли в специально для того пошитом рюкзачке. В установленное время прикормленное животное выходило за получением вкусной пищи. Его кормили, надевали на спинку груз с товаром, и отпускали. Дальше крыса шла в следующую столовую, где её так же вкусно встречали, извлечённой из рюкзачка новой порцией лакомства.
— Когда наши наркоманы зачастили в ПКТ? – задал вопрос начальник тюрьмы на следующее утро.
И было установлено, что уже больше года обкурившееся лица предпочитают постоянно жить именно там. Вывод оказался однозначен. Весь последний год ПКТ выполнял при тюрьме функции наркобазы. И об этом, естественно, знала вся зона, кроме… её руководства.
— У нас не тюрьма, а уголок Дурова, — тихо шутила потом охрана, вспоминая изобретательность, терпение и смекалку заключённых.
***
Когда человек оказывается в чрезвычайно угнетённом состоянии, у него в голове часто рождаются значительные идеи. И никогда такие идеи не родятся в тепличных условиях. Именно потому, что русский народ угнетён ВСЕГДА, большинство идей мирового значения и принадлежат этому народу.
Японцы открыто признаются русским, что умы – это у вас, а у нас – руки. И действительно, электричество, паровоз, радио…, — львиная доля столь же значимых мировых открытий сделана русскими людьми. И выводы из данного резюме – столь же прозрачны, как и далеко идущи.
Попробуйте закинуть любого иностранца на необитаемый остров. Он нескольких недель не проживёт и погибнет. Но попробуйте закинуть туда русского, и через год вы увидите, что все местные звери служат человеку.
Евгений Гусев 2.

Тюрьма

Сейчас конец 2015 года. Россия за эти двенадцать месяцев прошла через многое, а ее жителей тревожат события, произошедшие в Украине. Сейчас декабрь. И люди с нетерпением ожидают Новый год, и мы будем надеяться, что он будет куда лучше, чем этот, казавшийся нам долгим, тяжелым испытанием.
Но пишу я не для того, чтобы подвести итоги этого года. Мне хочется изложить на бумагу давнюю историю, двадцатилетней давности, произошедшую со мной. Она никогда не сотрется из моей памяти и исчезнет лишь со мной, когда я буду гнить в собственной могиле.
Произошло это в «лихие девяностые»: в стране в те времена была разруха: массовая безработица, преступные банды держали все под своим крылом, а в реках то и дело находились жертвы их «разборок».
Моя история начинается с того, что в те времена я работал надзирателем в одной колонии, под названием «Полярная сова», которая находилась за Северным Полярным Кругом и стояла на высоком побережье Восточно-Сибирского моря.
Блок № 3 предназначался для пожизненно заключенных, которые больше никогда не смогут выйти на свободу.
Как по мне, поделом им.
Все здесь было каменным и холодным: стены до середины закрашены зловещим фиолетовым цветом, краска уже начала от сырости пузыриться и отлупляться. Пол покрыт клеточным линолеумом, который от старости стерся и покрылся прожогами от сигаретного пепла. Над камерами уныло горели тусклые лампы, которые освещения как такового и не давали.
Каждый шаг здесь отдавался эхом, а собственное дыхание казалось невыносимо громким.
Здесь было восемь одиночных камер с каждой стороны широкого коридора.
Как говорил наш главный надзиратель Юрий Анатольевич – обитель скорби и безысходности. И с ним я полностью согласен: вечный полумрак и печаль этого места высасывали из тебя все жизненные соки и положительные эмоции. Домой всегда возвращаешься полностью «убитый» – падаешь одетый на кровать и все… даже аппетита не находишь.
Обычно число заключенных нашего блока не превышало числа камер, совсем даже наоборот, тут их было меньше, чем положено. На тот момент у нас сидел только один преступник: Кирилл Пахомов – бородатый лысый мужик с трепещущим, словно желе, волосатым брюхом. К нам его отправили за поджог жилого дома. Ясно дело, что сделал он это не специально, но тех двенадцати человек, которые заживо сгорели в тот день, от этого факта уже не вернуть.
Один конец коридора заканчивался массивной железной дверью, с выходом на тюремный двор, а другой уходил к перекрещивающему его другому коридору, с такими же стенами и линолеумом.
Направо – соседний блок, налево – кабинет главного надзирателя, которого я уже упоминал в своем тексте. Посередине стоял небольшой стол. Его поверхность скрылась за набросанными папками и документами. Рядом на тумбочке стоял маленький телевизор, а на стенах висели плакаты из «Плейбоя».
В одну смену со мной работал Юрий Анатольевич, Иван Смаровидло – так сказать, наше интеллектуальное светило, любящее побеседовать о религии и расизме, и Иван Садий (им заменили уволившегося Дениса Куцака, до смерти избившего одного из заключенных), которого все эти беседы о проблемах негров и разговоры об Аллахе изрядно бесили. Он говорил, что у нас сейчас в стране и без «черножопых» проблем хватает.
Работа меня устраивала: зарплата нормальная, да и коллеги ни какие-нибудь ублюдки, которых я повидал кучами во время службы в армии, а нормальные ребята, с которыми всегда интересно и можно найти занятие (обычно это игра в шашки). Единственный минус, как я уже упоминал: это место словно психологический паразит: поглощает все твои хорошие эмоции и даже способно довести до депрессии. Такое у меня уже было, когда я только сюда пришел. Но у меня нет другого выбора: у меня жена и маленькая дочь, которой через год идти в школу.
Все вокруг навевало печаль.
В 1996 году нам привели Дмитрия Петренко.
В тот день у меня наступили долгожданные выходные, которые я полностью уделил семье.
Вот тогда нам и привели нового постояльца.
Когда я вышел на работу, Леня Гнатенко, заменявший меня в выходные, отдал мне папку с информацией о новом заключенном.
Я посмотрел на фотографию. Просто не мог поверить, что такой симпатичный мужчина с невероятно добродушными и открытыми глазами мог быть убийцей. Только одна сентиментальная, мечтательная улыбка заставляла усомниться в том, что этот человек является преступником.
Дмитрий Петренко. 28 лет. Работает зам. начальником котельной. Известен как Саратовский маньяк, убивший семерых женщин. Милиция вышла на него совершенно случайно. Он был задержан в собственной квартире, где насиловал труп своей последней жертвы.
Первым делом я прошелся в коридор, дабы увидеть этого “выродка общества” вживую.
У меня мигом защемило сердце.
Это было лицо счастливого ребенка, которому снится прекрасный, волшебный сон, о том, как он летит вместе с птицами, а под ним целый мир, и ему хочется разглядеть под собой все-все.
На лице сияла блаженная улыбка. Если бы он еще засунул в рот большой палец, то точно походил на маленького мальчика. Только с щетиной.
Но это было ложное мнение.
Он проснулся так внезапно, что у меня создалось ощущение, будто он только притворялся и заранее знал, что я стою перед ним, так как его глаза сразу были устремлены на меня. Но это были не человеческие глаза. Гиены, не меньше.
Мною овладело оглушающее шоковое состояние. Это лицо… оно испугало меня даже больше, чем когда я ребенком посмотрел фильм о Фредди Крюгере. От этих сощуренных, жаждущих крови глазам и оскала, обнажающего остатки зубов, меня, как говорится, молнией ударило. Было понятно сразу, что передо мной психически ненормальный человек.
Одним молниеносным движением он спрыгнул с койки и уже стоял у решетки, просунув безумное лицо между прутьями, тряся ими, словно это могло помочь ему выбраться. Хотя, что можно ожидать от сумасшедшего?..
Только тогда я со всей ясностью понял, как мне повезло, что я стоял посередине коридора.
В одном из соседних блоков работал Влад Морев. Мы с ним иногда беседовали на семейные темы, ну и просто здоровались, проходя друг мимо друга. Насколько мне известно, у него тоже была дочь, но только та уже училась во втором классе.
Однажды он вошел в камеру к заключенному, который, скрючившись на койке, выл, что у него невыносимо болит живот. Когда наивный Влад подошел поближе, тот резко встал и мертвой хваткой вцепился тому в плечи. Надзиратель даже не успел понять, что к чему, как заключенный по кличке «Демон» отгрыз ему глотку.
Представив, что со мной сделал бы этот псих, я невольно передернулся.
– Здоров, зайка! – голос был гладким, не прокуренным, как у обычных рабочих. Я бы даже сказал, приятный голос. И от этого меня пробила дрожь:
– Как делишки? Че такой хмурый-то? Обосрался что ли? Да ладно тебе… я только баб режу. Ты ж не баба… -его лицо стало комично серьезным. – Или я чего-то о тебе не знаю? – Он захихикал, прикрыв рот рукой, словно девчонка, шепчущая своей подружке что-то про проходящего мимо парнишку.
Я схватился за дубинку, но вытаскивать ее не стал. Меня словно парализовало. В горле поднималась волна ужаса, душащая, мешающая поступлению воздуха. Ведь самое страшное было то, что я никак не мог понять, в чем причина этого страха. Честно говоря, и сейчас не пойму.
Последующие две смены ничего странного не происходило. Кроме того что Павленко орал, чтобы его выпустили, а не то он будет плакать, да мастурбировал, глядя с глупым выражением на каменный потолок, напевая «… и снова седая ночь, и только ей доверяю я…» И даже когда сквозь пальцы потекла кровь, он не останавливался, а только ускорял темп процесса и пения.
А вот потом, после выходных начало происходить нечто действительно странное.
Мы все сидели в кабинете Юрия Анатольевича и по очереди играли в шашки. Из-за своей невнимательности я продул им всем. А вот Ваня Смаровидло наоборот, обыграл нас всех в сухую. По маленькому шипящему телику показывали «До 16 и старше…», но мы на него почти не обращали внимания.
А когда из коридора донесся голос Петренко, мы забыли обо всем на свете.
Это было не пение, не крики с угрозами. Он разговаривал, причем с кем-то. В его речи слышались жалобные ноты, потом он на кого-то огрызался, смеялся. Говорил своему собеседнику, что он получил по заслугам.
Мы недоуменно посмотрели друг на друга. Нам в голову пришла одна и та же мысль, но Юрий Анатольевич ее отверг, сказав, что Петренко с Пахомовым никак не могут вести беседы. Они даже не могут видеть друг друга.
Я, в качестве проигравшего, с жалобной миной направился в коридор, проверить ненавистного мной заключенного. Безумец никак не хотел выходить у меня из головы.
По пути к нему меня позвал Пахомов. Он стоял у самой решетки, с испуганным видом глядя на меня, словно я был Крюгером.
– Чего? – В полуобороте спросил я у него. Я мог бы, конечно, подойти к нему вплотную, так как знал, что Кирилл безобиден. Он сел-то сюда не по своей вине. Просто кто-то не умеет делать обогреватели.
Но я решил не рисковать.
Он кивнул в ту сторону, где сидел Петренко:
– Он… там… это… говорит с кем-то.
– Я знаю. Поэтому я и иду проверить, че там у него.
– Нет. В смысле… там кто-то есть. Я слышал голос… второй.
Я в испуге подбежал к камере нашего второго постояльца.
Тот в камере было один, сидящий на койке и грызущий ногти.
Я прошелся дубинкой по решетке. Он с ошарашенным видом посмотрел на меня. Поднялся и поплелся ко мне. Я, уже как по инерции, отошел к середине коридора.
– Начальник, – голос был осипшим и жалобным. Неудивительно. Столько петь-то. – Начальник. Выпусти меня, прошу. Я не могу тут больше. Прошу-прошу.
– А где же твой пыл? Ты ведь так петь любил… – съехидничал я.
– Ты не понимаешь совсем ничего. Они уже здесь, – последние слова он проговорил шепотом, словно боялся, что нас подслушивают.
– Кто «они»? – во мне зародилась тревога. Неужели он сбрендить уже успел?
Он просунул руку между прутьев и жестом подозвал меня к себе.
Я застопорился. Нет, со мой такого не прокатит. Не хочется мне, чтобы мне глотку откусили… или ещё чего похуже.
– Да не боись ты, начальник. Ты мне и задаром не нужен, – в голосе слышались нотки раздражения. Я с ужасом осознал, что он словно прочитал мои мысли. Я, делая с каждым шагом интервалы во времени, подозрительно глядел на него. Он продолжал подзывать меня, с нетерпением на лице.
Когда же я подошел, почти впритык, крепко-накрепко схватившись за дубинку, он просто заговорил мне на ухо.
– Они здесь.
– Кто они-то? – вот теперь я начал раздражаться.
Он сочувственно мне улыбнулся:
– Они. Те, кого я убил.
Точно. С катушек съехал.
– Смейся, начальник, смейся, – Петренко вновь будто прочитал мои мысли, – Ты нифига не понимаешь. Я убил их, и они пришли, чтобы отомстить. Замучать… – он оглянулся, смотря куда-то в потолок. Потом испуганно повернулся назад ко мне.
– Я слышу их.
Я прислушался. Тишина, которая давила куда сильнее, чем громкие звуки. Только слышен храп Пахомова и тихий, далекий звук, идущий от телевизора.
– Это телик, – подвел я итог, думая, как, интересно, учителя работают в школах для идиотов?
– Вашу коробку я тоже слышу. Но это другое. Они уже здесь. Господи, – посчитав, что со мной продолжать разговор бесполезно, Петренко отвернулся и сел в угол.
Я тоже решил уйти, но перед этим своими глазами увидел, как его койка сдвинулась с места, скрепя железными ножками по каменному полу.
Не знаю, кто сильнее испугался: я или Петренко. Мы оба подскочили, только Дмитрий к тому же еще и издал писк.
Потом меня обдало холодным ветром, развевавшим волосы. Откуда-то сзади. Я повернулся, ожидая увидеть, что дверь, ведущая на улицу, открыта… Но она закрыта на все замки, да еще и на засов. Ветру неоткуда взяться здесь, да еще такому ледяному.
Единственное, что мне тогда было под силу – убежать восвояси, к нормальным людям.
Заметив мою заторможенность, коллеги начали меня расспрашивать, что да как…
Но я молчал. О таком нельзя рассказывать.
Последняя наша встреча прошла никак не лучше, чем первая. Петренко выл и рыдал одновременно, исцарапав всю стену. Он говорил, что больше не может терпеть их присутствия. Даже Пахомову это надоело. Он просил нас, чтобы мы уже его заткнули, наконец. Начали приходить жалобы из других блоков, что наш заключенный слишком громко орет.
Когда подошел к Петренко, я не видел его еще таким жалким. Между ног росло мокрое пятно.
– Начальник! – он, прислонившись к решетке, тянул ко мне свои руки, лишившиеся ногтей, – Выпусти меня! Не могу. Они мучают меня! Говорят, что я сгнию тут, но пока они будут всегда тут!
Я подошел ближе, держа его за плечи. Начал трясти Петренко, но это никак не помогало. Он лишь бессмысленным взглядом смотрел сквозь меня.
Когда он оживился, то заговорил вновь. Он говорил, как человек, обреченный на гибель. Так оно и было…
– Одна из них… Ее сожрали крысы. Но она тоже здесь, с остальными. Шаркает… совсем ходить не может. Она и крыс сюда привела. Пищат и пищат. У меня уже голова бо-бо. Вторая ползает за мной на локтях… но я пока держусь… да… где я… начальник… – его голос слабел с каждым словом, которое он произносил.
Я посчитал, что это уже ЧП, поэтому, позвав остальных, начал открывать камеру. Ключ в моей руке дрожал и никак не хотел попадать в замочную скважину.
Когда мне все-таки удалось открыть ее, я услышал голос, веющий могильным ужасом, словно ветер, дующий в ухо. По коже у меня пошли мурашки. У вас бы тоже такое случилось, если бы вы его услышали.
– УХОДИ! – произнес призрачный голос, и меня сильным толчком отбросило к противоположной стене. Несколько секунд или даже минут я не мог дышать: слишком сильный был толчок об стену. Дверь сама по себе закрылась, и я услышал щелчок в скважине. Ключ вылетел и полетел в мою сторону. Врезавшись в стену, он упал рядом со мной.
Последнее, что я помню: что возле койки из пола выросла черная фигура, напоминавшая скелет, сделанный из мрамора. Она, шатаясь, поплелась к Петренко, который сидел на полу и визжал, словно резаная свинья.
Из-под кровати появилась нескончаемая волна серых крыс. Их красные глаза-бусинки горели той же кровожадностью, что и у Петренко, когда мы с ним впервые встретились. У многих длинные голые хвосты запутались и связались в огромные узлы. Они наполнили собой всю камеру, бегая по своим сородичам и откусывая от Петренко куски плоти с отвратительным чмоканьем. Я видел, как одна, особенно крупная, залезла ему в рот, и из него потекла кровь. Каменный пол исчез под грудой двигающихся мохнатых тел. Уши заложило от нескончаемого писка и воя.
И голоса. Женские, радостные. Я увидел их всех. Всех, кого он убил и кто пришел сюда, чтобы отомстить. Видел молодую красивую девушку. Еще школьницу. У нее еще вся жизнь была впереди, она могла стать хорошей, верной женой и заботливой матерью… Но Дмитрий Петренко, он же Саратовский маньяк, убил ее, изнасиловал труп и спрятал его под досками в полу старого сарая… Теперь ее съели крысы, и она пришла сюда с висящей меж лопаток головой вместе теми, кто с особым смаком полакомился ею. Пришла, чтобы ее убийца ощутил на себе, что значит быть съеденным крысами. Заживо. Он лишь думал, что девушка мертва, и спрятал ее. А она проснулась и поняла, что не может пошевелиться под грудой тяжеленных досок. Потом девушка услышала писк. И ничего не могла поделать. Одна крыса залезла ей прямо в ухо, суя поглубже свой мокрый нос…
Я не мог на это смотреть.
Они окружили своего визжащего на полу убийцу, пытавшегося сопротивляться армии крыс и призрачным силам. Петренко скрылся в темноте, и крысы со своими истлевшими жертвами накинулись на него, тоже уйдя во мрак.
Они все здесь. Да. Действительно.
Я услышал душераздирающее истерическое визжание Петренко и звук ломающихся костей. Единственное, что заглушало эти кошмарные звуки – еще более ужасающий, доводящий до безумия писк крыс, от которого меня, скорее всего, контузило.
Дальше я ушел в забвение.
Разбудил меня Денис Куцак. Я лежал на небольшом диванчике в кабинете Юрия Анатольевича. Понял, что лицо щиплет от холодной воды. В руке Денис держал кружку. Все друзья тревожно смотрели на меня.
– Ну, ты как?
– Нормально, – автоматически ответил я и вспомнил тот ужас, который мне довелось увидеть.
– Что с Петренко?! – я резко встал, и спину пронзила ноющая боль, заставившая меня ощериться и вернуться в прежнюю позу. Видимо, удар был слишком силен. Надеюсь, что ничего не сломалось.
– У него под койкой оказалась трещина, – начал бледный главный надзиратель, вытащив из шкафа коньяк и дрожащими руками наливая его себе в стакан. – В камеру ворвались крысы.
– Они съели его, – подвел итог Ваня, сидящий за столом, пытающийся унять дрожь в теле.
Теперь у нас будут проблемы.
Мы вынесли все, что осталось от Саратовского маньяка – груду сломанных костей с кое-где прилипшей оставшейся плотью. Кровь в камере уборщик отказался вымывать, поэтому эту честь предоставили нам.
А крови на полу было много. Кровавые следы крысиных лапок были повсюду, даже на стенах.
И еще следы. Туфли на шпильках.
Но никто, кроме меня их не видел.
Нашу тюрьму закрыли. Хотя наше начальство уверяло, что во всей тюрьме: ни в подвале, ни в кладовой, не было ни одной крысы. По этому поводу каждый месяц в нашей тюрьме проходила проверка. Тем более крыс было столько, что их не заметить было бы тяжело.
О дальнейшей судьбе своих коллег мне ничего не известно. Сами мы переехали в маленький городок Уссурийск, что в Приморском крае, где наша маленькая Анюта и пошла в школу. Я в свою очередь нанялся грузчиком и проработал им до конца этого тысячелетия. Теперь мы живем в поселке Тимирязевском себе спокойно – одной счастливой семьей. Как и должно быть изначально, когда два сердца сплетаются воедино.
Но по ночам мне до сих пор снятся кошмары.
И я до смерти боюсь крыс.
Автор – Роман Васалаев, я.
Ранее опубликовано здесь.

Очень печальная история про тюрьму

Может, такие истории не надо рассказывать, но мне кажется, скорей, надо, просто чтоб отдавать себе отчет, что тюрьма – это не только бодрые улыбающиеся наши несгибаемые политзаключенные, играющие в сокамерниками в шахматы и монопольку. Есть другое, страшное, никто от него не застрахован.
А вот такая история: одни родители спрашивают нас – а почему наш сын сидит в следственном изоляторе в камере с “опущенными”, и что после этого с ним на зоне будет? Примите меры.
И приходим мы в допросную, и сидим там, и приводят к нам в череде других заключенных этого парня. Я, бессменная напарница моя Лидия Борисовна Дубикова, офицер, нас сопровождающий. Парень выглядит не ахти, хилый весьма, вид зачморенный, взгляд погасший, говорит бессвязно довольно. За двадцать ему годочков. Студент, на последнем курсе учился. Попал в СИЗО. Я потом скажу, за что. Пока пытаюсь понять проблему.
В общем, сначала в камере всё было нормально. Смотрящий русский был, жить можно было. Потом русскому изменили меру пресечения, и смотрящим по камере стал армянин. Стало хуже. И еще был один грузин… нездоровый интерес, в общем, проявляли. А однажды… однажды смотрел эротический канал… …
Я говорю: спокойно. Офицера спрашиваю: что еще в СИЗО за эротический канал? Он: да нет ничего такого, может, по нормальному каналу передача шла эротическая… Ну ОК, говорю, к каналу мы еще вернемся, а в чем нездоровый интерес был? Ну, – парень отвечает, – дежурить нас за всех заставляли, в камере убираться за всех. Можно же по очереди убираться, или всем вместе, по-разному можно, но они не хотели…
Офицер взрывается: а почему ты сразу, когда это началось, сотрудникам не сказал? Ты же заезжал сюда в СИЗО, с тобой разговаривали оперативные сотрудники, объясняли, что к чему, ты продольному почему сразу не сказал? Тьфу!
Парень сидит, понурясь. Ну, типа жаловаться как-то нехорошо… Потом вспоминает: да и не нужен был мне их мобильный телефон, так я пару раз позвонил – они мне сказали, что я им теперь денег должен, заставляли меня домой звонить, деньги у родителей выпрашивать. Я не хотел. Они настаивали. Я им всякие истории рассказывал… выдумывал…
Я говорю: какие истории? Молчит.
Говорю: ладно. Переходим к эротическому каналу. Что произошло?
Ну так был в тот вечер включен эротический канал. Да я вообще его и не смотрел, но они стали меня подначивать, шуточки всякие… И, в общем, спрашивают – а ты вот, например, касался ли губами гениталий женщины? Я говорю: нет, я вообще не хочу с вами об этом говорить, а они опять спрашивают. Спрашивают и спрашивают. И так они приставали, что я, в общем, сказал – да, отстаньте только. Они говорят: да ну? И долго? Я говорю: ну секунд пять… или десять.
Они тогда сначала говорят: ну, это недолго, ничего страшного. А потом…
Я говорю: блин, но ты же знал, что этого нельзя говорить! Знал?
Офицер орет: но ты же знал, что этого нельзя говорить! Знал?
Парень говорит: ну знал… Я говорю: они тебя били, чтоб ты это сказал? Говорит: нет… просто как-то вот шуточками своими… ну, я сказал… думал, отстанут…
Что потом произошло, он уже совсем не может или не хочет говорить. Я спрашиваю: сексуальное насилие к тебе применили? Он говорит: нет. (Фиг знает, что там было на самом деле, даже знать не хочу). В общем, они сказали, что в тюрьме так принято, что раз делал это с бабой – сможешь и с мужиком, избили его и из камеры выломили. Типа всё, досвидос.
Перевели его в другую камеру. Там смотрящий нормальный был, они парня пожалели, сказали, что это по беспределу вообще, как с ним поступили, типа сиди спокойно. Он было расслабился. Так нет, потом говорят: извини, но смотрящий по СИЗО прислал, чтоб не в одну пацанскую камеру тебя не пускали больше. Короче, выломили его и из этой камеры.
Ну вот и перевела его администрация в ту камеру, где он сейчас. Необычная камера, через нее и дорога не проходит, очень камера непрестижная. И слава за ним в колонию пойдет дурная. Я говорю, Лидия Борисовна говорит, офицер говорит: следи за своим языком! Это твой главный враг! Ты хоть в этой камере всю эту историю не рассказывал? Он говорит: нет, я больше никому ничего не расскажу! Ох. Ладно, иди. Держись.
Уходит. Я говорю: ну и чего?
Офицер говорит: что можем, делаем. Контроль за ним особый. И на сборке, если выезжает куда, следим, чтоб с представителями уголовной субкультуры не пересекся. И в машине в стакане сидит. Как можем, смотрим за ним. А на зону вряд ли про него весточку кинут: кому он вообще нужен?..
Мы с Лидией Борисовной говорим: да ладно… мы ж взрослые люди, весточка-то полетит…
Ну, тогда, – говорит офицер, – остается единственный вариант. Если дадут меньше пяти лет, да если нарушений режима не будет, да если будет место, на хозотряде оставим его. Так безопасней. Ну а если больше пяти дадут – тогда увы. Но это уж суд решит… Конечно, не хотелось бы парню судьбу калечить. Вот как-то так… может, получится.
А, и я обещала рассказать, за что студента в СИЗО посадили. За гашиш. Вот не за героин, не за крокодил – за гашиш. Вышел он как-то из подъезда с дозочкой, а тут менты-винты. Пишут распространение. Вроде, его товарищ на это дело подсадил: у парня после травмы сильно голова временами болела, а гашиш типа эту боль снимал. Ну так, изредка, не то, чтоб часто. А он признал распространение. Наговорил на себя. Я спрашиваю: зачем? Он говорит: следователь обещал отпустить, поверил следователю…
У меня каких-то особых комментариев к этой истории нет. Ну да, гашиш. Ну да, парень не боец. Ну да, даже пожаловаться моральных сил не хватило – объяснили ему “товарищи”, что это западло. Но чтоб за этот фигов гашиш сломать человеку жизнь… ну че, бывает.
may_antiwar

Тюрьма

Один мальчик закончил третий класс с двойкой по математике. Ему и его родителям сказали, что если мальчик не исправит осенью двойку, то его оставят в третьем классе на второй год.
Родители посадили мальчика под домашний арест. Они вынесли из его комнаты компьютер, книги, игрушки – всё, что могло помешать мальчику решать задачи. Ему велели решить сто задач по математике. Только после этого можно будет сходить поиграть на улицу или сходить в гости к друзьям.
Мальчик сел за стол и принялся решать задачи. Первые три задачи получилось сделать легко. Мальчик хотел решить ещё одну или две задачи, но тут на небе появились чёрные тучи, которые закрыли солнце. Стало темно. В доме напротив стали зажигаться окна. Скоро зажглось то самое окно, на шестнадцатом этаже…
Там жила девочка, в которую был влюблён мальчик. Она училась с ним в одном классе, и вот уже несколько месяцев, как мальчик сходил с ума по этой девочке. В коридорах школы он старался держаться к ней поближе, сидя на уроке, он косил глаза налево и смотрел, как серые глаза девочки смотрят то на доску, то в тетрадь, то в учебник. Вот и дома мальчик следил за девочкой.
Он знал, что она живёт на последнем этаже в квартире с края. Он как-то раз зимой заметил, что девочка после школы зашла в свой подъезд, а через пять минут зажёгся свет наверху, в самом углу дома. Мальчик понял, что девочка зашла в свою комнату. С тех пор он почти всё свободное время проводил у окна и смотрел на окно девочки, когда оно горело.
Мальчик отвлёкся, забыл про математику, смотрел на окно. Когда свет в окне погас, мальчику уже надо было ложиться спать.
Следующим утром была суббота. Мама не работала. Утром она сходила в магазин. Когда вернулась, то рассказала мальчику, что по дороге встретила маму той самой девочки. Они разговорились. Оказалось, что девочка заболела ангиной. Температура у неё высокая, и лежит в кровати постоянно.
Теперь мальчик совсем не смог решать задачи по математике. Он всё сидел у окна и переживал за девочку. Так прошёл месяц. У мальчика до сих пор было только три решённые задачи. Родители догадались, что у их сына почему-то плохо получается решать задачи дома. Тогда его отвезли на дачу. Там мальчика посадили под замок. Поставили ведро с крышкой, чтобы он мог ходить в туалет, оставили еды на неделю и воду. Сами родители вернулись в город, им надо было на работу.
Мальчик быстро решил четыре задачи. Но наступил вечер, и где-то вдали зажёгся огонёк. Мальчик присмотрелся – а ведь это дом девочки там вдалеке! Этот дом находился на самом краю города, а за ним шли поля, а потом дачи. У мальчика сильно забилось сердце. Он прижался лбом ко стеклу и смотрел вдаль. Всю ночь этот огонёк горел в ночи. Видимо, с девочкой случилось что-то плохое. У мальчика от волнения сердце билось в груди как большой камень.
Когда родители через пять дней, в пятницу, приехали проведать сына, мальчик продолжал стоять у окна. Глазами он прожёг в стекле две дырки и всё повторял: “Один плюс один равно… Один плюс один равно… Один плюс один…”
Папа дал понюхать сыну нашатырного спирта. Мальчик пришёл в себя и тут же закричал от боли. Он снял свои штаны, и родители увидели, что ноги его обглоданы крысами.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *